– Сезара не будет. Он уезжает на конференцию в Мадрид, остановится в «Холидей‑инн», – ответил Аларкон. – Как вы думаете, семьдесят два часа от старта политической карьеры до ее полного краха, когда никакого политического будущего не остается, – это рекорд Испании?

– Сейчас у вас есть преимущество: вы лично чисты. Если вы его сохраните, у вас всегда останется политическое будущее. Крах наступает, только когда вы оказываетесь замараны преступлением, – проговорил Фалькон. – Ваш старый друг Эдуардо Риверо может это подтвердить благодаря бездонной сокровищнице своего опыта.

Кристина Феррера и Фернандо расположились на заднем сиденье машины Фалькона. Она сковала ему руки за спиной, и сейчас он сидел, опершись головой о спинку переднего кресла. Фалькон подумал, что они поговорили, но потом устали. Он повернулся к ним с водительского места.

– Сеньор Аларкон не будет выдвигать обвинений и не будет рассказывать об этом инциденте журналистам, – сказал он. – А если бы я выдвинул против вас иск, я бы потерял одного из лучших своих сотрудников, ваша дочь потеряла бы отца, единственного из своих родителей, и ее бы отдали в детский дом или же отправили бы к бабушке и дедушке. Вы бы отправились в тюрьму как минимум на десять лет, и Лурдес успела бы вас забыть. Как вы думаете, стоит ли платить такую цену за вспышку неуправляемого гнева, Фернандо?

Кристина Феррера посмотрела в окно, помаргивая от облегчения. Фернандо оторвал голову от переднего кресла.

– А если бы вас совсем поглотила ярость, если бы ваша ненависть оказалась такой острой, что доводы разума на нее бы уже не действовали, и вы бы действительно убили Хесуса Аларкона, тогда все, о чем я сказал, осталось бы в силе, только ваш тюремный срок был бы длиннее и на вашей совести была бы смерть невинного человека, – продолжал Фалькон. – Как вам это, на рассвете нового дня?

Фернандо смотрел прямо перед собой, через ветровое стекло, на улицу, где становилось все светлее.

Он ничего не сказал. Сказать было нечего.

38

Севилья

9 июня 2006 года, пятница, 08.17

– Вчера вечером вы не пришли на сеанс, – сказала Алисия Агуадо.

– Я была не в состоянии, – ответила Консуэло. – Я ушла от вас, отправилась в аптеку с рецептом, который вы мне выписали, купила лекарства, но не приняла их. Я приехала к сестре и провела почти весь день в ее комнате для гостей. Какое‑то время я так плакала, что даже не могла дышать.

– Когда вы плакали в последний раз?

– Вообще не думаю, чтобы я когда‑нибудь… По‑настоящему – никогда. От горя – нет, – проговорила Консуэло. – Я даже не помню, чтобы я плакала в детстве, разве что когда поранюсь или ударюсь. Мама говорила, что я была тихим ребенком. Мне кажется, я не была плаксой.

– И как вы сейчас себя чувствуете?

– А вы не можете определить? – Консуэло дернула запястьем под пальцами Агуадо.

– Расскажите.

– Такое состояние трудно описать, – произнесла Консуэло. – Не хочу показаться слезливой дурой.

– «Слезливая дура» – это хорошее начало.

– Мне сейчас лучше, я давно так себя не ощущала, – продолжала Консуэло. – Не могу сказать, чтобы я сейчас чувствовала себя хорошо, но это ужасное ощущение какой‑то подступающей мерзости прошло. И странные сексуальные позывы тоже пропали.

– Значит, вам больше не кажется, что вы сходите с ума? – осведомилась Агуадо.

– Не уверена, – призналась Консуэло.