– Не ждете же вы, что ваше сознание исцелится после двадцати четырех часов плача, – заметила Агуадо. – Как вам кажется, сможете вы описать то, что с вами произошло вчера утром? Вы пришли к пониманию, которое вас совершенно перевернуло. Я хотела бы, чтобы вы об этом поговорили.

– Не уверена, что я смогу вспомнить, как это всплыло, – ответила Консуэло. – Это как бомба, которая взорвалась у нас в Севилье. Столько всего успело произойти, что сейчас кажется, будто это было десять лет назад.

– Я потом объясню вам, как это всплыло, – сказала Агуадо. – Сосредоточьтесь на том, что произошло. Постарайтесь описать это как можно подробнее.

– Все началось как некое давление, словно поперек моего сознания натянули мембрану, мутную пленку из латекса, и что‑то пыталось сквозь нее прорваться, что‑то или кто‑то. Со мной такое бывало раньше. При этом я всегда чувствую тошноту, словно я – уже не просто «навеселе», но еще и не совсем пьяная. Когда это случалось со мной раньше, я старалась прогнать это ощущение, берясь за какое‑нибудь дело, например разбирая сумочку. Физическое действие помогало возвращать чувство реальности, но все равно потом у меня оставалось ощущение чего‑то неминуемого, чего‑то, что пришло не для того, чтобы исчезнуть. Интересно то, что несколько лет назад такие переживания прекратились.

– Их заменило что‑то другое?

– Тогда мне так не казалось. Я просто была рада избавиться от этих ощущений. Но теперь я понимаю, что именно тогда меня начали одолевать сексуальные желания, – проговорила Консуэло. – Точно так же, как давление приходило во время спада мозговой активности, появлялись и эти желания – во время деловой встречи, или когда я играла с детьми, или когда примеряла новые туфли. Меня тревожило, что я не могу контролировать время их возникновения, потому что они сопровождались образами, которые вызывали у меня отвращение к себе.

– И что же было вчера? – спросила Агуадо.

– Мембрана появилась снова, – сказала Консуэло, и у нее вдруг увлажнились ладони, лежащие на подлокотниках кресла. – Возникло давление, но оно было гораздо сильнее, чем прежде, и казалось, оно нарастает с невероятной скоростью, я подумала даже, что у меня вот‑вот лопнет голова. У меня действительно возникло ощущение, что она лопается, вернее – раскалывается на части, и это сопровождалось чувством, какое бывает во сне при нескончаемом падении. Я подумала, что это все. Мне конец. Чудовище поднялось из глубины, и теперь я сойду с ума.

– Но этого не произошло, не так ли?

– Не произошло. Чудовища не было.

– А было там что‑нибудь вообще?

– Это просто была я. Одинокая молодая женщина на улице, залитой дождем, полная горя, отчаяния и чувства вины. Я не знала, что делать с собой.

– Когда мы об этом говорили, вы рассказывали о человеке, которого знали, – сказала Агуадо. – О мадридском арт‑дилере.

– Ах да, о нем. Я вам говорила, что он убил человека?

– Да, но вы сообщили мне об этом довольно своеобразно.

– Теперь вспоминаю, – проговорила Консуэло. – Я сказала вам об этом так, словно его преступление было больше, чем мое собственное.

– Что это значит?

– Что я считала, будто совершила преступление? – с вопросительной интонацией произнесла Консуэло.