|
Потом грянула война, впереди вас ожидала долгая разлука. И когда вы снова встретились после войны, она — ваша любовь — принадлежала уже другому мужчине, на много лет старше ее. Когда вы стали с ней встречаться, Печорский, вероятно, узнал об этом, несмотря на все меры конспирации, предпринимаемые ею и вами. И его отношение к супруге коренным образом изменилось. Он сделался раздражительным, скупым, без оснований придирался к жене. Однако у него не хватало духа, чтобы вычеркнуть Нину Александровну, которую он продолжал любить, из своей жизни. Он даже не намекал ей на развод. Вскоре вы осознали, что Модест Печорский сделался единственной вашей преградой к обладанию желанной женщиной. И еще имеется одно важное обстоятельство, — со значением промолвил Гриндель, — Печорский являлся отнюдь не мелким коммерсантом. Он имел два продуктовых магазина и приносивший немалую прибыль ресторан при гостинице и получал от своих заведений приличный доход. При устранении Печорского все эти предприятия могли стать собственностью Нины Александровны. А значит, и вашей тоже, ведь вы наверняка были намерены жениться на ней. Вот вам и мотив, — подытожил Гриндель и с интересом посмотрел на Силина. — Эту единственную преграду — Модеста Печорского, — стоящую между вами и Ниной Александровной, вы решили устранить тридцать первого декабря прошлого года. С этой целью Нина Печорская пригласила вас к себе домой, где вечером все и произошло. Вы сначала задушили несчастного Печорского бельевой веревкой, накинувшись на него сзади, а затем на этой же веревке и повесили его на двери, имитируя самоубийство. Для пущей убедительности добровольного ухода из жизни Печорского, — строго свел брови к переносице старший следователь, — вы написали предсмертную записку, имитируя почерк жертвы, после чего покинули квартиру. А Нина Александровна, дождавшись обговоренного вами с ней времени, подняла крик на весь подъезд. Якобы она очень перепугалась, когда, вернувшись домой, обнаружила в квартире труп мужа, уже начавший коченеть. — Валдис Давидович немного помолчал. — С этим эпизодом убийства мне все ясно. Меня волнует другой вопрос… Кто был инициатором состоявшегося убийства, произошедшего тридцать первого декабря примерно в семь часов вечера, — вы или все-таки ваша любовница? Я все более склоняюсь к тому, что это была она…
— Вы большой сказочник… товарищ прокурор. Забыл вашу фамилию. Помню, что какая-то корявая и трудно произносимая. Как же мне надоело слушать ваш бред, вы не могли бы меня занять чем-нибудь другим, а то в камере как-то скучновато, — как-то неуважительно сказал Силин и скривился. Гриндель задержал на Силине пронзительный взгляд. «Дерзкий… Похоже, что он в самом деле ничего не боится. Таким самое место в тюрьме!» — Бред, говорите… Ну-ну… Интересно будет послушать вас, когда вы предстанете перед судом, — кольнул допрашиваемого фронтовика взглядом старший следователь. Малость помолчав, добавил: — Только этот так называемый бред подкреплен показаниями свидетелей и находится в материалах уголовного дела… Анатолий Игнатьевич, ради собственной же пользы советую вам быть спокойнее и начать давать признательные показания. Сейчас самое время. — Хорошо, признаюсь, видно, деваться некуда, — как-то слишком уж смиренно посмотрел на следователя Силин. — Когда я учился в пятом классе, то стырил из школьной столовой пирожок с картошкой. Нет, кажется, все-таки два… Один, помнится, отдал Ленке Потаповой. Она мне сильно нравилась, а один раз даже в щеку на перемене поцеловала, и мне для нее, сами понимаете, — с выразительной интонацией продолжил Анатолий, — ничего не было жалко. Если бы она захотела, так я ей и второй пирожок отдал бы, не задумываясь! Вот такая она штука, любовь… А летом тридцать второго года, когда родители меня отправили на целый месяц в деревню к бабушке, я украл из сада ее соседа дяди Володи почти ведро саниной китайки! Помню, сладкая была… Знаете, наверное, — вполне дружелюбно на сей раз посмотрел Силин на следователя, — это такие небольшие красные яблочки, вытянутые и похожие на крупную сливу. |
