Теперь ничего этого не было.

Зато потягивало тяжестью левый бок, страшно болела шея, и то и дело накатывала усталость, сопровождаемая наплывами тошноты.

Когда тошнота стала невыносимой, Мир, все так же не открывая глаз, поднялся на четвереньки и опорожнил желудок, почувствовав облегчение. И лишь тогда разлепил отекшие веки.

Убедившись, что уже пасмурный а все же день и он все еще в собственном кабинете, принц сначала удивился, потом разозлился. Разгром был знатный, а замок молчал, будто не спешил ничего убирать. Хороши телохранители – он тут валяется неизвестно сколько, а они ни сном, ни духом?

Последним, что он помнил, было утро, распахнутое окно, запах мокрой после дождя листвы и цветущих лип. Помнил мягкость свежевыпеченного хлеба и дающую силу уверенность: с его отношением к Рэми надо было что то делать.

Потом? Осторожная поступь хариба, преданный взгляд лежавшего у кровати волкодава и… неожиданно вошедший в покои виссавиец, принесший послание… А дальше – пустота.

– Странно все это, – прошептал принц, потирая виски.

Да и кабинет выглядел странно. Разбросанные вокруг книги, какие то листы, на которых Миранис с удивлением и с возрастающим гневом разглядел посольские вензеля, запах чего то знакомого, чего то, что принц почему то отказывался узнавать.

"Будьте осторожны, принц, – прочитал он на поднятой с пола странице. – Алкадий вновь вернулся в Кассию, и вы знаете, чем вам это грозит…"

Мир вздрогнул, до крови прикусив губу. Еще бы не знать. Но слушать, как кто то из соседней страны поучает его, наследного принца?

– Проклятые выскочки! – прошипел он, комкая лист и швыряя его об стену.

Он ненавидел Виссавию! Ненавидел ее тайны, ненавидел скрывающих лица виссавийцев целителей. Но больше всего он ненавидел навязанного ему щенка виссавийца, который вечно мозолил глаза и давил на совесть своей верностью. Боги… опять эта ненависть, опять же?

Да, виссавийцы правы, как и Рэми частенько прав, но кому легче от этой правоты?

– Проклятый Рэми! – прошептал Миранис.

Узы богов тянули принца к мальчишке, как тянули к любому телохранителю. Друзья, соратники, советчики, избранники богов, верные и преданные, они всегда будут рядом… все, кроме Рэми. И это ярило так, что в дыхание перехватывало!

Да, именно это и раздражало, что Рэми придется отпустить, а отпускать жеж так не хочется!

Покачнувшись от неожиданно накатившей слабости, Мир пытался опереться о пол и вздрогнул, когда коснулся чего то липкого. Неосознанно отшатнувшись, растер между пальцами что то красное и ошеломленно прошептал:

– Кровь?

Это ее запах… Крови… Ее капли на книгах, ее пятна на рассыпанных вокруг листах и лужа за спиной, откуда? Нехотя обернувшись, Мир нервно сглотнул.

Замерло на мгновение сердце, вновь забилось, бешено, пытаясь выскочить из груди, когда Мир вдруг понял, на чем он лежал недавно. И его вновь вырвало, на послание виссавийцев, но что с того? Страдать теперь не время. Его телохранитель лежал рядом, с ножом в спине, и Мир боялся, видят боги, боялся…

– Рэми, Рэми! – позвал он, подползая к телохранителю.

Стянул с запястья Рэми серебряный браслет, провел пальцами по покрытой синей татуировкой запястью и отдернул руку… Знаки рода не отзывались, Рэми мертв.

– Боги, почему я ничего не помню? – шептал Миранис, выдергивая кинжал из телохранителя и с трудом переворачивая его на спину.

Глаза закрыты. Кожа, обычно темная, как от загара, теперь бледна и цвет ее не отличается от цвета приоткрытых пухлых губ.

Правую щеку испачкала запекшаяся кровь, и Миранис осторожно отлепил от кровавого пятна длинную черную прядь, отчаянно боясь прикоснуться к рваной ране.