– О каком именно?

Я рефлекторно перевожу взгляд на его руки.

Пальцы скользят по испещренному чернилами предплечью. Он наблюдает за мной, пока я слежу за его движением.

– Некоторые были подарком, а некоторые – наказанием. У моего отчима был особый способ выражать и то, и другое.

Это первый раз, когда он сообщил мне об отчиме.

– Значит, твой отчим обижал тебя.

Веселая улыбка освещает его лицо.

– Тебе не нравится следовать своим собственным правилам.

– Туше. Спрашивай.

Он прикусывает нижнюю губу, когда думает. Мое дыхание становится размеренным, слишком громким, слишком откровенным.

– Боль в спине. Скажи мне, что случилось.

Я смахиваю челку со лба, резко дергая головой. Затем я озвучиваю отработанный ответ, который придумала много лет назад.

– Когда я была подростком, то попала в автомобильную аварию. Сломала спину в нескольких местах. Больше всего пострадал поясничный отдел. Я так полностью и не восстановилась.

Его глаза щурятся от разочарования.

– Это не все.

– Это все, Грейсон. Это все, что есть.

– Почему ты закрываешь татуировку на руке? Расскажи мне об этом. Почему ты вообще ее сделала?

– Ты задал свой вопрос, – перебиваю я. – Моя очередь.

– Нет. Ты не ответила честно. Поэтому я хочу получить ответ на этот вопрос.

Я быстро втягиваю воздух. Мое волнение растет.

– Я сделала ее, когда была молода...

– Примерно во время аварии?

Я колеблюсь.

– Да. И, как любой подросток, я сделала это спонтанно. Из-за требований профессиональной этики сейчас я ее скрываю.

– Тогда почему бы просто не свести ее?

Мое сердце беспорядочно колотится, биение пульса в висках вызывает резкую паутину боли в голове. Я потираю затылок.

– Даже не знаю, почему, – говорю я, не имея другого ответа.

На данный момент это, кажется, утолило его любопытство. Он не давит, требуя продолжения.

– Все твои шрамы от отчима? – Спрашиваю я. – А что насчет мамы?

– Нет. Не все.

Когда я тарабаню пальцами по подлокотнику, он вздыхает. Будет справедливо, если он раскроет больше, если ожидает от меня большего взамен.

– Мама любила смотреть. Но мы не будем говорить об этом сейчас. Ты не готова.

– Сама моя работа заключается в том, чтобы быть готовой поговорить с тобой обо всем, Грейсон.

– Но не сегодня. – Он касается широкого шрама на предплечье, эмоции скрываются за суровой маской. – Кое-какие я нанес себе сам, – признается он. – Боль, которую я причиняю себе, служит наказанием, когда я возбуждаюсь, наблюдая за их страданиями.

Их страдания. Его жертвы. Если у меня и возникали какие–либо сомнения относительно того, является ли мой пациент садистом, Грейсон одной фразой их развеял.

– Ты выглядишь… удивленной.

Я открываю рот, но не могу подобрать слова, чтобы передать то, что я чувствую. Отвращение. Ярость. Тошноту. Это приемлемые ответы, но я их не чувствую. Тревогу. Любопытство. Очарование. Темный уголок моего разума захватывает все больше пространства. Я чувствую притяжение.

Я прикасаюсь ко лбу, давая себе время собраться с мыслями и отгородиться от него.

– Я не удивлена, просто размышляю. Я редко сталкиваюсь с такой откровенностью. – Я смотрю на него. – Не приправленной стыдом.

От его пристального взгляда атмосфера сгущается.

– Чего я должен стыдиться? Я мог быть слабым, как Банди или BTK⁴, и от моей болезни страдали бы невиновные. Вместо этого я научился контролировать свои порывы и направлять их на нечестивых.