Я даю себе достаточно времени, чтобы вернуть свои щиты на место, затем поднимаю подбородок, вхожу в комнату и киваю задержавшемуся офицеру. Он уходит. От глухого щелчка закрывающейся двери офиса моя спина напрягается, щелчок звучит громко и неотвратимо, словно меня заперли внутри.

Отойдя от видеокамеры, я подхожу к краю стола и прислоняюсь к твердому дереву. Обычно я сижу в кресле ближе к нему, но сейчас мне необходимо отдалиться от него и опереться на что-то.

– Ты не включила запись, – замечает Грейсон.

Он не спрашивает, но я слышу в его голосе вопрос. Я прочищаю горло.

– Когда я провожу психоаналитическую терапию, то предпочитаю не делать запись. Я обнаружила, что, практикуя свободные ассоциации, пациенты лучше реагируют, когда за ними не ведется наблюдение.

Грейсон внимательно наблюдает за мной, отслеживая мои движения. Он ждет, как я отреагирую на его обнаженные руки. Раньше, слишком поглощенная собственными эмоциями, я не давала ему достаточной реакции. Я знаю, что он тоже чувствовал эту связь.

Я могла бы подождать, пока он первым начнет разговор, узнать, что побудило его показать сегодня свои шрамы, или я могу начать сеанс, бросившись в омут с головой.

Я тону.

– С чего такое изменение методов? – спрашивает он, заставляя меня встретиться с его холодным взглядом. – Разве я не сотрудничал, док?

Я облизала губы. Спокойный вдох.

– Свободные ассоциации – это еще один инструмент, который мы можем использовать, чтобы раскрыть подавленные эмоции или воспоминания. Его цель не в том, чтобы лечить, а в том, чтобы узнавать.

Он наклоняет голову.

– А что еще ты не знаешь? Если только этот метод не работает в обоих направлениях. Я так много хотел бы узнать о тебе, Лондон. Я хочу узнать, каково чувствовать тебя под собой. Я хочу узнать, каково чувствовать твои волосы в руке...

– Остановитесь.

Он подчиняется. Прижимаясь плечами к стулу, он выставляет руки напоказ. Я ошибалась – а я редко ошибаюсь, – думая, что он скрывает шрамы от стыда. Интеллект Грейсона всегда был моим самым большим противником. Я напрасно полагала, что смогу его просто перехитрить. Он ничего не выдаст мне ни о своем прошлом, ни о себе.

Он лишь кропотливо собирает информацию. Обо мне.

Это закончится сейчас.

– Во время этого сеанса вы также больше узнаете обо мне, – говорю я. – Этот метод работает в обе стороны.

Он садится прямее.

– Нам не нужны эти хитроумные методы. Если хочешь что-то знать, просто спроси. Я отвечу.

– Отлично. – Я отталкиваюсь от стола и передвигаю стул за желтую линию. – Для этого необходимо доверие, Грейсон. Доверие между врачом и пациентом, и я верю, что ты не навредишь мне действиями или словами, и можешь быть уверен, что я также не наврежу тебе.

Он замирает, и ни единый мускул на его лица не дрогнул, что бы означало, что моя близость его нервирует. Но за этой неподвижности я вижу его тревогу. Затем он легко сжимает руку в кулак и кладет ее на стул.

– Я чувствую запах твоего лосьона для тела, – говорит он. Он прикрывает глаза и делает вдох. – Сирень. – Уголок рта приподнимается в ухмылке. – Я попросил одну из поклонниц прислать мне свежие цветы, чтобы они стояли в камере.

Игнорируя провокационное замечание, я сохраняю спокойствие.

– Такое чувство, что сегодня ты защищаешься.

Его улыбка исчезает.

– Это не вопрос.

– Мы практикуем свободные ассоциации. Я могу озвучивать свои мысли так же, как и ты, не сдерживая их.

Он снова смотрит в камеру.

–  Ты беспокоишься о том, что можешь узнать?

Я смотрю на свои скрещенные лодыжки.