– Не буду врать вам, Грейсон. У меня есть сомнения. Но мы не узнаем точно, если вы не будете всерьез воспринимать наши сеансы.

Интересно.

– Мне нравится, когда вы отвечаете на вопросы.

Она пытается скрыть улыбку. Закидывает ногу на ногу. Я глубоко вдыхаю, пытаясь почувствовать ее возбуждение.

– Мои ответы вам не помогут.

– Откуда вы знаете?

Она кладет руки на колени. Лондон не отрывает от меня взгляда, но я вижу, как ей хочется обернуть шнурок вокруг пальца. Она хорошо это скрывает – почти так же хорошо, как свою татуировку, – но однажды я это заметил. В кармане она прячет черную нить. На пальце видны бороздки на том месте, где она наматывает нить, снова и снова затягивая ее.

Интересно, почему она это делает, где она подхватила такую привычку.

– Вы сказали, что сомневаетесь, – говорю я, стараясь поменяться с ней местами. – Но что, если это не сомнение. Что если вы не хотите, чтобы реабилитация сработала.

У нее открывается рот. Из ее уст почти вырывается отработанный ответ, но она сдерживается.

– Почему я могу не хотеть, чтобы это сработало?

Я пожимаю плечами и снова расслабляюсь в кресле.

– Потому что это скучно – искать ответ, как вылечить больных и ненормальных. На самом деле вы хотите понять, почему вас так к этому тянет. Это гораздо интереснее.

Она слабо улыбается.

– Это логично. Конечно, мне интересна эта тема, и меня к этому тянет. Разобраться в твоем желании наказывать и убивать людей...

– Я никогда не убивал людей. – Никто из них не был человеком.

Она поджимает губы.

– Почему ловушки, Грейсон?

От ее вопроса я напрягаюсь. Не хочу об этом говорить.

– Почему бы и нет? Разве мы все – не жертвы какой-то ловушки? Жена в несчастливом браке. Ребенок, запертый в семье без любви. Женщина, попавшая в ловушку бесполезной, неудовлетворительной работы. – Я перевожу взгляд на ее рот. Атласно-розовые губы подергиваются.

– Теоретически. И эти ловушки не опасны для жизни.

– Но они могут быть…

– Ваши же ловушки предназначены для того, чтобы забирать жизни, Грейсон. Ваши жертвы вынуждены участвовать в них против воли.

Я глубоко вздыхаю.

– Это никогда не противоречит их воле. Их туда приводят их решения. Они должны нести ответственность за свои действия. Я лишь слежу за развязкой. Предлагаю им последний выбор, шанс искупить свою вину, а это больше, чем может предложить любой бог.

Ее рука медленно движется к карману, но вместо этого она кладет ее на подлокотник.

– Вы считаете себя богом? Предоставляющим своим жертвам шанс искупления?

Она может придумать что-то получше. Что-то получше этого невнятного лепета.

– Нет, я считаю себя охотником. Они не жертвы, а хищники, крадущиеся по лесу в поисках добычи. Если они оказались в ловушке охотника, значит, им не следовало заходить в этот лес.

Она облизывает губы. На мгновение появляется ее язык, чтобы подразнить меня. Один из ее грехов – соблазнение.

– Эта комната спроектирована как ловушка, – продолжаю я. – Вы заманиваете душевнобольных обещаниями выздоровления и свободы. Может, не физической свободы, а свободы от внутренних демонов. Как только они оказываются закованы в кандалы, – я дергаю цепи, – вы наслаждаетесь их страшными историями во имя психологии. Питаетесь ими, утоляя жажду извращенного любопытства. А потом публикуете статьи о бедных проклятых душах, у которых никогда не было шанса на спасение. Вы пожинаете славу, используя убийц и самих жертв.

Она тяжело и хрипло вздыхает. Ее вздох доносится до меня, скользит по коже, делая расстояние между нами невыносимым.

– Вы всегда так осуждаете людей?

Это линия допроса ни к чему нас не приведет.