Пренебрежительно махнув рукой, надзиратель уходит. Офицер коротко кивает мне, прежде чем покинуть кабинет. Еще несколько секунд звук закрывающейся двери кабинета эхом отдается вокруг нас. Жужжание аквариума заполняет внезапно повисшую, абсолютную тишину.

Не поднимая глаз, я открываю папку и просматриваю детали.

– Заключенный номер шесть-один-четыре. Грейсон Пирс Салливан. Как я могу вас называть?

Тишина затягивается, заставляя меня поднять глаза. Он больше не смотрит в пол, его взгляд прикован к моему лицу. При таком освещении я не могу сказать, голубые у него глаза или зеленые, но яркие радужки окружены густой бахромой ресниц. Коротко подстриженные волосы – стандартная стрижка для всех заключенных – дают возможность заметить несколько белых шрамов на голове.

– Мне нужно будет как-то к вам обращаться, – подсказываю я.

Мужчина передо мной не отвечает. Я использую это молчание, чтобы быстро прочитать досье. Обычно мне дается неделя, чтобы ознакомиться с информацией о новом пациенте, мне нравится иметь план лечения еще до первой встречи. Но учитывая обстоятельства, я должна сначала оценить его.

Хорошо. Я закрываю папку и кладу ее на подлокотник.

– Нам не обязательно представляться друг другу, но вы должны знать, что меня зовут доктор...

– Я знаю, кто вы.

Глубокий бас его голоса ударяет мне в грудь. Он снова так же быстро замыкается, эти немигающие глаза смотрят сквозь меня с непринужденной уверенностью. Прошло много времени с тех пор, как пациент нервировал меня.

Я прочищаю горло.

– Значит, у вас было преимущество изучить меня до того, как я смогла изучить вас. Это ставит меня в невыгодное положение, Грейсон.

Я предпочитаю называть его по имени, а не так, как его называют надзиратели и охранники. Это не очень похоже на реакцию, но, когда я произношу его имя, вдоль его челюсти дергается желвак.

– В вашем досье говорится, что вы были осуждены за пять убийств, – продолжаю я, не отрывая от него взгляда. – Вы отбыли год пожизненного заключения.

Он не отрицает убийства. По крайней мере, это уже что-то. Половина заключенных, которые приходят ко мне в офис, все еще защищаются. Изучают закон и во всем обвиняют адвокатов.

– Трупов не было, – говорит он.

Я киваю.

– Значит, вы надеетесь на апелляцию.

Что не имеет большого значения для штата Мэн, поскольку Делавэр – вот тот штат, о котором он должен беспокоиться.

– Только констатирую факты, доктор Нобл.

Мое имя мягко слетает с его языка. Он говорит с легким акцентом. Я пытаюсь найти в файле то, о чем он сказал. Пять обвинений в убийстве. Трупы не найдены. На ум приходит воспоминание, и я наклоняю голову.

– Corpus delicti. Тело преступления.

– Все верно.

– Жертв на месте преступления обнаружено не было, но крови и улик было достаточно, чтобы доказать факт убийства, – говорю я, вспоминая подробности. – Затем, в ходе расследования, были обнаружены видеозаписи. Кадры с убитыми жертвами. Видео просочились в сеть и стали вирусными.

Вот как один детектив связал улики с человеком, который в конечном итоге был привлечен к уголовной ответственности. Видеокамеры старого типа можно опознать по пленке. Ее отследили до человека, который купил камеру.

– Ангел Смерти штата Мэн.

Его ноздри раздуваются.

– Я думал, прозвища не одобряют.

– Не одобряют. Органы правопорядка. – Я скрещиваю лодыжки и откидываюсь на спинку кресла.

– Я не из правоохранительных органов. Я думаю, что прозвище или кличка дает публике связь – за неимением лучшего слова – с чем-то, что они не могут понять, но что все же очаровывает их.

Грейсон прищуривается. Он изучает меня так же пристально, как и я его.