После этого необъявленного визита на лепскую верфь мы с Сузанной почти не обсуждали предстоящий вояж отца. Она задала пару вопросов насчет Питерсена. На второй из них я ответил встречным вопросом, уж не глянулся ли он ей. Пришлось увертываться от книги, которую она в меня швырнула. Сузанна не стала повторять вопрос. Возникало впечатление, что экскурсия и на нее подействовала успокоительно. Мы не обсуждали эту тему. И все же впечатления на борту восстановленного «Темного эха» напрочь отличались от моего видения Гарри Сполдинга, состоявшегося под брезентом. То же самое относится и к мрачным тайнам братьев Уолтроу вкупе с игроком по имени Габби Тенч. На фоне визита в Леп эти события смотрелись куда более симптоматическим олицетворением той болезненной и истерической эпохи, нежели собственно яхта.
Сузанна перекинула пальто через руку и нагнулась за сумочкой, чтобы повесить ее на плечо. Прядь волос упала ей на лицо, и она фыркнула, сдувая ее в сторону. Сузанна стояла в коридоре – стройная, решительная и восхитительная.
– Это очень эмоциональная вещь, да? Прощание с Майклом Коллинзом?
Она улыбнулась, не отводя глаз с паркета. Улыбка показалась мне немножко тоскливой.
– В мой жизни нет места привидениям.
Я шагнул ближе, обнял ее и поцеловал на прощание.
– Это относится к нам обоим.
Она погладила мою щеку.
– Я люблю тебя, Мартин.
– И слава богу.
Погода на пути в Восточную Фризию выпала безобразная. От «Андромеды» несло рыбьим жиром, гнилой пенькой и мокрой древесиной. Ее паруса пошли пятнами плесени, а в трюмах плескалась до того густая и застарелая жижа, что никакой насос не мог с ней справиться, и оттого шхуна плохо слушалась руля даже под полными парусами. Судно неуклюже переваливалось и пугающе потрескивало под действием противоборствующих давлений ветра и воды.
Наша команда состояла из восьми человек, другими словами, «Андромеда» имела переизбыток рук на борту. Поначалу я тратил массу времени, педантично следуя правилам и наставлениям, неся дозорную вахту у кормового релинга – по собственному почину, потому как не смог найти себе лучшего или более поучительного занятия. Впрочем, наблюдение за Северным морем само по себе есть вещь весьма информативная. Здесь воды никогда не пребывали в состоянии покоя, они постоянно вихрились и колыхались. Я всегда считал море инертной стихией, кроме как в шторм. Но это объяснялось тем что я был полнейшим невеждой. На самом деле речь шла о живом существе, которое само с собой бурно спорит, не зная, что делать с собственной неизмеримой глубиной и чудовищной энергией. По ночам море казалось спокойнее, но это возмещалось судоходным движением на поверхности, и здесь таилась угроза для любого моряка, утратившего бдительность.
Через два часа после рассвета вторых суток похода к омерзительному коктейлю запахов добавилась рвотная вонь, когда мы наскочили на шквал, с которым пожаловало четырехфутовое волнение. Пришлось взять паруса на рифы. Шхуна, как корыто, зачерпывала воду, продавливаясь сквозь волны, и я подошвами чувствовал тряску древних тимберсов и шпангоутов. Впрочем, я знал, что «Андромеда» способна вынести гораздо большее, прежде чем разломится напополам и пойдет ко дну. Все‑таки ее строили с расчетом именно на такую погоду, если не хуже. А с другой стороны, шхуна была не первой молодости. И хотя аутентичность сего заслуженного судна была вещью ценной, за ним, судя по всему, не очень‑то прилежно приглядывали.
Море окрасилось в угрюмый бутылочно‑зеленый цвет под оловянистым небом. Ветер, дувший со стороны арктической Норвегии, жалил незащищенные участки моей кожи, которая тут же онемела. Палубу заливали дождь и водяные брызги. Я был в клеенчатой робе поверх штанов и свитера из промасленной шерсти. Поля зюйдвестки хлопали, силясь сорвать ее с головы. И я обнаружил, что улыбаюсь. |