Сузанна с ходу отмела мое предложение провести романтический вечерок в хорошем ресторане накануне отплытия в Америку. Она заявила, что такие прощания слишком уж формально обставлены и тем самым могут навлечь беду на путешествие. Лучше просто сходить в «Мельницу» и пропустить там по стаканчику после нашего обычного ужина. Это меня удивило. Я не знал, что Сузанна так серьезно верит в удачу или невезение. Мне всегда казалось, что она лишена какой‑либо склонности к суевериям. Так сказать, человек, который видит лишь черное и белое, тяготеет к определенности и сторонится даже намека на неясность. А впрочем, никто не знает и не может знать другого человека полностью, как бы нам ни хотелось обратного. Такова уж наша слабая черта: вера в доскональное понимание чужого характера. Подобное отношение придает нам уверенность, убаюкивает чувством безопасности, которого мы так естественно жаждем, когда находимся рядом с другими. И чем больше ценим мы их присутствие в нашей жизни, тем глубже, как мне кажется, впадаем в этот корыстный грешок самообмана.

Как бы то ни было, в «Мельницу» мы отправились, но застольная беседа вышла натянутой, а молчание – неловким. Кажется, она хотела мне что‑то сказать, но так и не решилась. В общем, мы остановились на привычных и надежных банальностях. Я поздравил ее с успехом документального сериала про Коллинза. К тому моменту в эфир вышла уже вторая часть, и реакция критиков была в своем большинстве положительной. Наверное, не следовало об этом заводить разговор, потому как внештатный контракт Сузанны с Би‑би‑си через несколько недель подходил к концу и ей заявили, что продления не будет. Продюсер оказался мстительным малым, когда речь заходила о неприязни, и его вклад в ежеквартальную аттестацию моей подруги оказался до того недоброжелательным, что перевесил все прочие доводы.

Словом, весь вечер мы в основном просидели молча, иногда прихлебывая выпивку под песни Марвина Гея, Билли Пола и аналогичных исполнителей, которые тянули свои слезливые баллады эпохи 70‑х, пока я маялся, чего бы такое сказать в утешение, а Сузанна, надо полагать, маялась в ожидании утешительной затяжки табаком.

По возвращении домой любовью мы не занимались, и вот об этом я горько сожалею. Я всегда возбуждался от дрожания пружин матраса, когда гибкое и стройное тело Сузанны проскальзывало ко мне под пуховое одеяло; не была исключением и та ночь. Но между нами возникла какая‑то стена отчужденности, сложная и непреодолимая. К моему стыду и отныне вечному разочарованию, я притворился, что сплю, пока наконец так оно и не случилось на самом деле. Утро очень удачно застало меня врасплох, и я едва урвал минутку для прощального поцелуя перед отъездом. И ведь как сильно я ее любил… Да и сейчас тоже люблю, готов умереть за нее.

Мы – отец и я – вышли на борту «Темного эха» из саутгемптонской гавани. Без фанфар. Не было и рыданий на пристани. Никто не махал нам платочком, когда мы подняли якорь и отдали швартовы. Возможно, в качестве исходной точки отплытия Плимут подошел бы лучше, коль скоро отец как‑то раз уподобил себя Дрейку. Впрочем, вряд ли всерьез. Я следил за тем, как за кормой тает пристань, пока отец стоял у штурвала, а старательный небольшой дизель все ближе подводил нас к открытой воде, что лежала за границей фарватера, плотно забитого судами. И тут мне почудилось, что там, на берегу, кто‑то стоит, провожая нас взглядом.