Магнус, она готова. Возиться с ней и прихорашивать можно сколько угодно долго, но она готова. Крепите такелаж и паруса, как только их доставят. За этой работой должен следить сам шкипер. Ходовые испытания проводите в течение одной недели возле Атлантического побережья Шотландии. Или сходите на ней через Ирландское море до Дублина и обратно. Такой вояж покажет, готовы ли вы с сыном к плаванию. Но что касается ее самой, она готова. Удачи вам, Магнус.

Подпись отсутствовала. Отец поиграл бровями, взял письмо в руку и прочитал самостоятельно. Сложил лист и сунул его в карман. Затем потянулся к стопке векселей, перетасовал, их из руки в руку, разорвал пополам, а обрывки швырнул на стол. Промокнул губы салфеткой и, поднявшись со стула, дал понять, что пора идти.

К тому времени, когда мы вернулись на верфь, его вертолет уже прибыл. Винтокрылая машина сидела на плотном песке, обнажившемся после отлива, а рядом, не снимая авиаторских очков, поджидал Том, постоянный отцовский пилот, и курил короткую «манилу» из светло‑бурого табака. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, к чему все это, потому что возле кромки прибоя стоял и монсеньор Делоне, рукой придерживая шапочку священника, пока ветер трепал его яркую епитрахиль. Он неотрывно смотрел в сторону Каусса на том берегу Солентского пролива. Прошел добрый десяток лет с тех пор, когда я в последний раз видел моего любимого преподавателя из иезуитской семинарии, но сразу узнал его по мощной шее и широким плечам олимпийского атлета. Должно быть, он спиной почувствовал мой взгляд, потому что обернулся и направился к нам. И еще я понял, что Бог – или Провидение – благосклонно отнесся к нему за прошедшие годы. Он сильно поседел в висках, да и подбородок тоже вроде бы утолщился, но все же Делоне постарел не сильно.

– Мартин! – воскликнул он, принимая меня в распростертые объятия и отрывая от песка. – Я пришел освятить и благословить лодку твоего отца.

Ну, положим, это‑то я и сам успел понять.

– Вы уже осмотрели ее, монсеньор?

– Конечно, Мартин. Воистину предмет искусства.

– Кстати, раз уж зашла речь об искусстве: на ее боргу есть одна из работ вашего предка.

Он рассмеялся. Я был ужасно рад его видеть. Те девятнадцать месяцев в Нортумберленде были сродни чистилищу, и немногочисленные приятные минуты, что остались в моей памяти, все были связаны с выдающимся священником.

– Мои претензии на родственные связи с этим Делоне, мягко говоря, малообоснованны, – сказал он, улыбаясь.

Монсеньор совершил обряд по всем правилам, и эта небольшая церемония прошла без инцидентов. Он прочитал литургическую молитву, затем побрызгал на яхту метелочкой со святой водой. Я числился в помощниках, держа в руках богато изукрашенный серебряный сосуд, куда он макал кропило. Ничто не избежало его внимания: даже кладовка для парусов получила свою долю святой воды. Когда я открыл дверцу, то на меня не пахнуло собачьей вонью. Никаких следов фантомной псины Сполдинга. Затем Делоне зашел в офис – я до сих пор считал его питерсеновским, – где переоделся в гражданский костюм, который, надо полагать, носил во время перелета из семинарии. Наружу он вышел со старомодным парусиновым саквояжем, куда поместил драгоценный сосуд и свое облачение.