Наконец Иван знаком велел ему встать и кивком дал понять Ракоци, что тот тоже может подняться, а сам опять пошел к груде шкатулок и сундучков, содержимое которых было по большей части рассыпано по полу.

— Слишком много смертей, — произнес он почти будничным тоном. — Слишком много смертей.

— Разделяю твое горе, батюшка, и скорблю, — отозвался Борис, приближаясь к Ивану. — Отведи свою душу на мне, если хочешь развеять кручину. Отдай мне любой, какой пожелаешь, приказ — и я его беспрекословно исполню.

Это был рискованный ход. Царь, находясь во взвинченном состоянии, мог приказать Годунову убить себя, или собственную жену, или детей, и Ракоци попытался смягчить ситуацию. Оттесняя боярина в сторону, он сказал:

— Подобная преданность редко встречается, государь. И заслуживает поощрения, а не порицания.

— В твоих словах есть зерно истины, венгр, — сказал Иван, поразмыслив. Грязный лоб его покрывала испарина, дышал он с трудом и время от времени вскидывал к глазам руку, словно бы заслоняясь ею от света. — Преданных людей мало. Гораздо больше тех, что противятся воле своих попечителей, хотя те… — Царь вдруг умолк и схватился за голову, лицо его перекосилось от муки.

— Батюшка, — произнес Борис с состраданием.

Иван вновь отмахнулся.

— Сыграем-ка в шахматы! — заявил неожиданно он. — Именно так, шахматы развлекут нас. Твой ход будет первым, слышишь, Борис? Я дам тебе послабление. А ты, — он с живостью повернулся к Никите, — сбегай к челяди и прикажи принести шахматный стол.

— Как повелишь, батюшка, — сказал тот и, глубоко поклонившись, попятился к двери.

— Шахматы, — повторил Иван с видимым удовольствием. — Замечательная игра. Она расстроит дьявольские козни шаманов. — Он покачался на пятках. — Эти шаманы большие плуты. Все нехристи большие плуты. И греховодники, как, впрочем, и добрая половина всех христиан. Только Бог знает правду. — Царь быстро побежал к дальней стене, потом резко повернулся. — А посему их слова для меня пустой звук. — Сказав это, он нечаянно пнул ногой аметист, едва различимый в сумраке казначейской, и, издав мучительный стон, наклонился, чтобы подобрать его с пола.

— Батюшка, — пробормотал вновь Борис, но предпочел остаться на месте.

Иван зажал камень в ладонях, заботливо, будто бы огонек на ветру.

— Это женское сердце, а я причинил ему муки, — сказал растроганно он. — Как причинял их когда-то моей Анастасии. — Вспомнив о своей первой жене, царь пригорюнился, затем лицо его просветлело. — Вскоре я снова увижусь с ней, если Господь смилуется надо мною. Ах, Анастасия-Анастасия, не было на Руси никого благочестивее тебя. И через образ твой, что я зрю в этом камне, Владыка Небесный вновь напоминает мне о моей вине.

Понимая, что царь опять близок к припадку, Ракоци попытался погасить в нем истерический импульс.

— Или Господь указует тебе, государь, что видит, сколь изранено твое сердце, — сказал рассудительно он. — Он, возможно, прислушивается к молитвам усопшей праведницы и через лик ее возглашает, что готов умерить свой гнев.

Иван в изумлении поднял глаза.

— Так говорит тебе твой самоцвет?

Ракоци ощутил, что ступает по лезвию бритвы, но внешне ничем этого не показал.

— Государь, я всего лишь алхимик, и мне не дано знать, до какой степени способны выращенные мной самоцветы воздействовать на людей, однако раз уж Господь дозволяет мне их создавать, то, возможно, на них снисходит вышняя благодать, способная приносить утешение праведным душам.