Борис тяжко вздохнул и поднялся на ноги, отчаянно сожалея, что ему нельзя отряхнуть от пыли совсем еще новенький расшитый золотой нитью кафтан. Царю могло показаться, что он отгоняет заразу, последствия чего были вполне предсказуемы и ужасны.

— Передам все в точности, государь.

Иван отпустил его взмахом руки, уже поглощенный осмотром великолепного турмалина, тускло сиявшего розовато-зеленым огнем.

На этот раз Ракоци оделся весьма однотонно. Все облачение его было черным: доломан, ментик, кунтуш, рейтузы и сапоги. Черным же был и нагрудный сапфир, и лишь рубиновая печатка на пальце малиново тлела, чем удивительно походила на уголь, вынутый из раскаленной печи.

— Что государь? — спросил он, пренебрегая правилами этикета.

Борис неопределенно пожал плечами.

— Не знаю, что и сказать. Если ему покажется, что самоцвет хорош, вам выйдет награда, хотя и неясно какая, если же получится по-другому, вас запорют кнутом. — Он потупился, изучая носки своих татарских сапожек, потом угрюмо прибавил: — Решайте сами, идти к нему или нет. Это его слова.

— А что бы вы посоветовали? — осведомился Ракоци, ничем не показывая, насколько его взволновало услышанное.

— Я? — Борис вздохнул. — Я не знаю. Гляжу на него и не понимаю, что с ним содеется через миг.

— Так, — хмыкнул Ракоци и кивнул. — Стало быть, выбора мне не оставили. — Он прошелся по узкому коридору вдоль шеренги молодцеватых стрельцов, затем развернулся на каблуках и вновь подошел к Борису. — Что ж, проводите меня к нему. Если я не пойду, он заподозрит неладное, и все это кончится тем же кнутом.

— Вы могли бы бежать, — сказал Борис со смешком, но глаза его были серьезны.

— Разумеется, — рассмеялся ответно Ракоци. — Но скажите мне — как? Без охраны? Без подорожных бумаг? По дорогам, покрытым подмерзающей грязью? И опять же, куда мне бежать? В Польшу? Но западные пути заступают стрельцы. К Черному морю? Но там казаки. В лучшем случае они продадут меня туркам; что будет в худшем, не стоит и говорить. Север завален снегом и льдами, а на востоке одна лишь Сибирь — с лесом, болотами и дикарями. Я знавал двоих самоедов, но этого мало для того, чтобы осесть в тех краях. — Он покачал головой. — И потом, у меня есть жена. Я не могу ее бросить. Что же прикажете — тащить ее за собой? Туда, где и с войском-то трудно пробиться? Нет уж, увольте. Я остаюсь.

Борис вскинул руки.

— Вы правы, правы. И все же… — прибавил он после краткого колебания.

Но Ракоци уже шел к дверям.

— Не будем сердить царя, — сказал он, обернувшись. — Властители нетерпеливы. Доложите ему обо мне, а потом, если сможете, уходите. Ни к чему рисковать двоим.

Борис отрицательно мотнул головой.

— Нет. Я буду с вами. — Он пожевал губами. — К царю может заглянуть Никита Романов. За ним теперь сила. Он назначен опекуном царевича Федора, как и я.

— А это не кажется вам нерасчетливым раздвоением власти? — спросил осторожно Ракоци, не зная, как Годунов воспримет вопрос.

— Не думаю, ведь Иван Васильевич полагает, что возможным заговорщикам будет сложнее злоумышлять против Федора, если за ним станут присматривать две именитые семьи. — Молчание, последовавшее за столь уклончивой фразой, было более красноречивым, чем сам ответ.

Ракоци только кивнул.

— Что ж, все понятно. Наверное, в действиях государя имеется свой резон. — На деле понятного было мало.