— Ты меня не расслышал, Себастьян? — повторил я, в моем голосе не было угрозы, лишь недоумение, почему мой приказ до сих пор не выполнен. — Финансовые отчеты. Сейчас же.

Дворецкий понял все. Он понял, что спорить бесполезно. Это было не то поле боя, на котором он мог бы даже надеяться на ничью. Сдержанно кивнул, его лицо не выражало ничего, кроме смирения с причудой нового господина.

— Сию минуту, господин.

Себастьян вернулся через десять минут, толкая перед собой скрипучую тележку, заваленную пыльными гроссбухами, папками с документами и несколькими старыми носителями цифровой информации. Он с трудом выгрузил все это на большой стол в центре библиотеки.

— Это все, что сохранилось, господин.

Я кивком отпустил его. Оставшись один, окинул взглядом эту гору макулатуры. История упадка одного мелкого аристократического рода. Какая скука. Разбираться в этом по старинке, листая страницу за страницей, было бы невыносимо.

Я положил ладонь на стопку самых толстых книг. Прикрыв глаза, позволил своему сознанию коснуться информации, заключенной в этих бумагах. Это было все равно что опустить руку в мутный, застоявшийся пруд. Информация хлынула в мой разум — нестройная, хаотичная, полная глупости и недальновидности.

Передо мной за секунды пронеслась вся финансовая история Вороновых, и это было похоже на наблюдение за медленным, но неотвратимым крушением гнилого корабля. Это была не просто вереница цифр, а целая хроника, сага об идиотизме и тщеславии.

Я видел прадеда нынешнего Калева, напыщенного болвана с моноклем, который вложил половину состояния рода в «перспективное предприятие» по разведению говорящих попугаев для аристократических салонов. Он был уверен, что озолотится. Разумеется, попугаи говорить не научились, а деньги испарились.

Затем возник образ деда — пропитого картежника, который в пьяном угаре за одну ночь проиграл фамильные виноградники, пытаясь отыграть проигрыш на последней, безнадежной карте. Я почти чувствовал липкий пот на его лбу и триумфальную ухмылку его оппонента, сгребающего со стола акт на землю.

Дальше — отец Калева. Этот, в отличие от предков, просто пытался сохранить лицо. Он брал глупые, отчаянные займы под грабительские проценты у сомнительных личностей, лишь бы устроить очередной пышный бал и показать всем, что Вороновы все еще «на плаву». Я видел вереницы счетов за платья, которые надевали один раз, за фейерверки, которые сгорали за минуту, за бочки вина, выпитые гостями, которые за спиной смеялись над его тщетными попытками пустить пыль в глаза.

И так поколение за поколением. Каждый вносил свою лепту в этот марафон саморазрушения. Это была не трагедия. Это был фарс. Методичное, упорное, почти художественное самоубийство одного никчемного рода, который цеплялся за видимость величия, в то время как фундамент их дома уже давно сгнил.

Я убрал руку. Картина была ясна.

«Впечатляющая демонстрация финансового гения, — съязвил в моей голове дух-ИИ. — Эти Вороновы могли бы написать пособие „Как гарантированно стать банкротом за три поколения“».

Я был с ней согласен. Себастьян, который как раз вошел, чтобы забрать тележку, с изумлением уставился на меня. Он, видимо, ожидал, что я проведу за изучением этих бумаг несколько дней.

— Что-то не так, господин? — осторожно спросил он, видя выражение на моем лице.

Я посмотрел на него, затем на гору макулатуры.

— Все так, Себастьян. Все предельно ясно. Мы — банкроты. Абсолютные.

Дворецкий печально опустил голову, подтверждая мой вердикт.

«Повелитель мира, властелин легионов, а в кармане ни гроша, — не унималась ИИ. — Вы как всегда восхитительны, Ваше Темнейшество».

Я проигнорировал ее.