Тарханов. Операции. Жертвы. Люди, чьи жизни он разрушил по приказу.

И Дарина. Последняя операция. Провал.

Воронов.

Всё это проносилось перед его внутренним взором, разваливаясь на фрагменты, теряя связность. Его личность, так тщательно выстроенная годами, рассыпалась на части.

Даниил хотел закричать, хотел бежать, хотел просто исчезнуть, раствориться в этой пустоте, лишь бы прекратилась эта агония. Но ничего не мог сделать. Он был заперт в этой пустоте, в этом кошмаре, лицом к лицу с бездной. И бездна продолжала смотреть.

А потом пришла боль. Его дар, который он оттачивал годами, который был частью его существа — взбунтовался.

Даниил упал. Вернее, его сознание рухнуло обратно в тело, и он обнаружил себя на полу роскошной камеры, скрюченным в позе эмбриона.

Рот открыт в беззвучном крике. Руки вцепились в волосы. Всё тело сотрясалось в конвульсиях.

Его псионическая сила, которая всегда была под контролем, покорной и послушной, вышла из-под контроля.

Она металась внутри него, как загнанный зверь в клетке. Билась о стенки его разума, пытаясь вырваться, убежать, спрятаться от того чудовищного присутствия, которое коснулось их.

Даниил чувствовал, как волны его собственной силы бьют по внутренним барьерам. Каждый удар отзывался болью. Его разум, привыкший быть хищником, стал добычей и теперь он пожирал сам себя в панике.

Вокруг него начали происходить странные вещи. Фальшивое окно треснуло, а проекция неба исказилась, превратившись в калейдоскоп безумных цветов.

Книги на полке задрожали и начали падать одна за другой, страницы развевались, словно от невидимого ветра.

Рояль издал протяжный, диссонирующий звук — все клавиши нажались одновременно, создавая какофонию.

Это его дар. Он просачивался наружу.

Даниил кричал. Голос срывался на хрип, но он продолжал кричать, потому что это было единственное, что он ещё мог делать.

В его сознании всё ещё отзывалось эхо того прикосновения. Он видел себя таким, каким видел его Воронов. Ничем — пылью. Мимолётной искрой сознания в бесконечном океане небытия.

Его эго, раздутое годами манипуляций и побед над чужими разумами, схлопнулось. Словно перестало существовать.

Что он такое? Кто он такой?

Даниил Смирнов, гениальный псайкер?

Нет. Он — инструмент. Игрушка в руках Тарханова.

Манипулятор эмоций?

Нет. Он — жертва. Сломленный, испуганный человек, притворяющийся сильным.

Он ничего не знал. Ничего не понимал. Он был муравьём, который вдруг осознал, что стоит перед горой. И гора заметила его.

Даниил свернулся ещё плотнее, зажав уши руками, как будто это могло заглушить эхо в его разуме. Но ничего не помогало. Бездна продолжала смотреть.

Даже сейчас, когда прикосновение закончилось, он чувствовал его остаток. Словно холодный отпечаток на его сознании.

Печать. Метка. Напоминание.

«Я знаю, где ты. Я могу дотянуться до тебя в любой момент. И ты ничего не сможешь сделать».

Время потеряло смысл. Он лежал на полу — секунду? Минуту? Час? — содрогаясь от остаточных волн боли.

А потом…

…всё изменилось.

Свет погас.

Причем резко и весь сразу.

Фальшивое окно с его вечным летом потухло, превратившись в чёрный прямоугольник. Встроенные светильники в потолке погасли один за другим — щелчок, щелчок, щелчок. Даже индикаторы на стенах, которые всегда горели тускло-зелёным, показывая, что подавители пси-активности работают исправно, — и те погасли. Абсолютная тьма накрыла камеру, как саван.

Даниил лежал на холодном полу, свернувшись в позе эмбриона, всё ещё дрожа от остаточных волн боли. Его разум медленно, мучительно медленно собирал себя по кусочкам, склеивая разорванные фрагменты сознания, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие контроля.