— Како не зрети, зрю, — ответил ящер.

— Вот давай прямо туда.

— Во оконце? — уточнил Ярик.

— Да!

— Прямо главою?

— Именно! — подтвердил я.

— Аки мёд испити, — хмыкнул ящер и ещё ускорился, будто перед взлётом на разгон пошёл.

Проломил декоративный забор, попортил клумбы и, оттолкнувшись, реально пролетел последние метры по воздуху в эпичном прыжке.

Звон стекла, предатель отлетает к дальней стене кабинета…

«Привет, хайзяя!» — обрадовался Чип, первым выходя из теней вместе с гончей.

Вслух это всё равно звучало как чипчипканье.

— Привет-привет! — помахал я ему рукой, соскакивая с шеи Ярозавра и тоже выходя из теней.

И только после этого небрежно глянул на Люберецкого и его… телохранителя? Гвардейца? Секретаря? Молодой уж больно. Да и похожи они между собой, так что может быть родственники. И тем даже лучше.

— Конничива, ёптить! — приветствовал я этих двоих.

И тут же вырубил младшего электроразрядом. Чтоб не мешал разговору взрослых — во-первых. Ну и вот вторых, кой чего проверить надо.

— Что ты наделал⁉ — заорал Люберецкий. — Он жив⁉

Ух как остро отреагировал! Ну явно не как на чужого. Согласен, хорошего секретаря сейчас днём с огнём не сыщешь, но чтобы так о работниках сокрушаться…

И при этом, что характерно, с места даже не дёрнулся. Знает, собака, кто к нему в гости пожаловал.

— Пока жив, — сказал я и тут же кинул догадку: — Сын?

А в ответ заминка с пыхтением, кряхтением и притопыванием ножкой. Думает товарищ, соображает, как же лучше ответить. Соврать или не соврать.

— Значит, сын, — кивнул я и двинулся к столу, потому как усмотрел там кое-что нужное и интересное.

— Не смей трогать мою семью!

— Ой! — я аж руками всплеснул. — Напомнить, сколько покушений ты на меня организовал? На меня, и на тех, кто мне дорог?

— Не смей!

— И это ещё не говоря о том, что измена такого уровня карается истреблением рода под самый корешок.

— Ах ты грёбаный… эй! — это Чип взлетел Григорию Афанасьевичу на плечо, влепил звонкую трезвящую пощёчину и спрыгнул обратно. — Какого чёрта⁉

— Никто не любит предателей, — ухмыльнулся я. — Даже белки.

— Чип-чип!

— Хватит! — Григорий Афанасьевич собрался с силами и начал играть в мужика. — Зачем ты пришёл⁉ Хочешь убить меня⁉

— Не-не-не-не-не, — сказал я и взял со стола Люберецкого часы.

Миниатюрная версия настенных. Небольшая такая коробочка из малахита на резных ножках, с циферблатом, не больше ладошки. Секундная стрелка бежала как полагается, часы исправно тикали.

— Убивать я тебя не собираюсь, — честно признался я. — Сначала тебя ждёт допрос с пристрастием, ну а потом граф Фирсов обещал устроить тебе «вечную казнь». У вас с ним теперь личные счёты, не завидую тебе…

— Фирсов⁉ — тут Люберецкий нервно хохотнул. — И как ты себе это представляешь⁉ Фирсов в тюрьме! Вся резиденция окружена разломными монстрами, и прямо сейчас сюда стягиваются все наши силы!

— Нос не трогай, — между делом бросил я.

— Чего?

— Когда блефуешь, нос не трогай, — пришлось расшифровать непонятливому губеру мою мысль. — И не потей так сильно. Палишься.

— Ты о чём⁉

— О том, что я слышал переговоры по рации. Никуда ваши силы не стягиваются. А даже если и стягиваются… ну сам посуди, Григорий Афанасьевич, — я махнул рукой в сторону окна, где, подобравшись на манер кошки перед броском, сидел Ярик.