Полина Карповна и Зина даже рот открыли от изумления. Они и не предполагали, что их милая, добрая, ласковая Тосенька вдруг вот так заговорит!

– Голубушка, вы только папеньке своему пока не говорите, надо быть, и так обойдется, – жалобно, как провинившаяся гимназистка, попросила Полина Карповна, которая ужас как боялась могущественного свояка, действительного статского советника Гнедина.

Зина даже покраснела от стыда за мать.

– Надо поскорее идти к Желтовскому, да и самим подумать, как нам поступить теперь. Ведь вам, маменька, к следователю идти, теперь ваш черед Розалию опознавать. И мне надо думать, как отказаться от своих показаний, чтобы у нас все одинаково вышло.

В это время больной застонал, и Полина Карповна метнулась обратно в комнату мужа. Зина и Таисия еще несколько мгновений стояли друг против друга, пока Таисия поправляла вуаль на шляпе и надевала перчатки. Зина всегда завидовала невестке, что так славно, так красиво сложилась её семейная жизнь. Ведь Зина все эти десять лет просидела, словно нахохлившаяся ворона, на краю счастливого семейного гнезда брата, растила его детей. И вот теперь осколки этого счастья лежали у них под ногами.

Глава двадцать шестая

Матильда Карловна Бархатова пребывала в недоумении, которое постепенно сменилось легкой тревогой. Она прежде никогда не видела своего любовника в таком состоянии, в таких расстроенных чувствах. Сергей два дня лежал на диване у себя в кабинете, лицом к стене, и ни за что не желал разговаривать с нею. Даже когда он проиграл одно из дел, он не убивался так сильно. Более всего насторожило Бархатову то обстоятельство, что Сергей не пожелал даже поделиться с нею, намекнуть на те обстоятельства, которые так потрясли его. И это при том, что между ними сложились вполне откровенные отношения. Она иногда рассказывала ему о своих поклонниках, о том, как она кружит им головы и мутит разум. Он же делился с ней мыслями о своих делах, рассказывал о подсудимых, о судейских, присяжных. И вот, поди же ты, ни словечка!

Матильда почуяла неладное, и впервые её сердце кольнуло неведомое ранее чувство ревности, опасности. И кто мог так разбередить душу её Сереженьки, такого сдержанного, отстраненного, живущего словно за наглухо закрытой дверью? Кто так сильно постучался, или может, уже вошел?

Она мягкой кошачьей лапкой ласкала своего «сердитого мальчика», ворковала нежные слова, которые, увы, на сей раз оставались без ответа. Пришлось прибегнуть к самому эффективному способу успокоения, который доселе действовал безотказно. Матильда почти силой развернула Сергея лицом к себе, и он уткнулся носом в её высокую пышную грудь. Вдохнув упоительный аромат кожи любовницы, Желтовский помедлил и тихонько отодвинулся:

– Не теперь, после…

Матильда ушла расстроенная и озабоченная. На следующий день она возобновила свои попытки и, наконец, тайна открылась. Точно клещами, слово за слово, она выпытала у Сергея его душевную боль. Но то, что она узнала, только усилило тревогу и непонимание. Горбунья, уродливая горбунья занимает ум Желтовского? Немыслимо! Невероятно! И может ли так статься, что явление прежней возлюбленной Сергея, да еще в таком ужасном виде, изменит все их планы? Неужто она, Бархатова, желанный, лакомый кусочек для половины мужского населения столицы, будет соперничать с бывшей гувернанткой, горбатой и несчастной убийцей? Да это просто смешно!

Бархатова терялась в догадках, а Желтовский все больше погружался в пучину сомнений.

В одну из ночей, истерзанный бессонницей и тревожными видениями, он на какое-то мгновение забылся, как вдруг память невесть откуда вытянула наружу картину. Розалия корчится от невыносимой боли в спине и жалуется, что сильно ударилась, когда стремительный поток Вуоксы тащил её по острым камням.