— Ты? — удивленно произнесла она, увидев его на пороге квартиры. — Я вещь не могла до тебя дозвониться двое суток! Как ты узнал?

Выглядела Людмила превосходно — в нарядном бежевом полуоткрытом платье, почти телесного цвета, и с синим блеском глаз. Лукавила или нет? Прекрасно знала, что он заедет, хотя бы на несколько минут. Из комнат доносились веселые голоса, музыка. Где-то еще более задорно лаяла собака. Отец Гриневой — бывшая номенклатурная шишка, а позже «консультант» зарубежной фирмы — подарил ей эту трехкомнатную квартиру, когда она вышла замуж. Муж со временем ушел в изгнание, квартира осталась. Все это было Кононову известно: сама рассказывала. Не сообщила только, какой породы у нее собака. А это было существенно, поскольку Игорь приготовил два подарка.

— Розы тебе, — произнес он, протягивая букет из двадцати девяти чайных бутонов. — А ошейник — песику.

Это был тот самый музыкально-фосфорицирующий ошейник, купленный им когда-то в Цюрихе — с колокольчиков, на сенбернара. Неизвестно, зачем он его захватил с собой? Собаку так и не завел, может, хоть сейчас пригодится? Оказалось — подвела порода. Выскочивший внезапно в коридор песик напоминал нечто среднее между маленьким крокодильчиком и зубной щеткой. Кто-то подхватил его подмышку и унес обратно.

— Какая прелесть! — искренно сказала Мила, радуясь, то ли цветам, то ли Игорю, то ли этому дурацкому ошейнику. Воспользовавшись тем, что они остались в коридоре одни, она на несколько секунд порывисто прильнула к нему, поцеловала, затем так же быстро отпрянула, поправляя прическу. Пойдем к гостям! — потянула его за руку.

Игорь рассчитывал пробыть здесь не более получаса, но вышло иначе. Гостей оказалось около двух с половиной десятков, самого разнообразного калибра, возраста и пола, включая средний, поскольку некоторые театральные деятели не принадлежали ни к мужчинам, ни к женщинам. Был тут и папа именинницы, неожиданно свалившийся в Москву откуда-то из Мюнхена и державшийся чуть отстранено, в тени. Он разговаривал с бородатым депутатом Госдумы, когда Мила представила ему Игоря, как «друга».

— Вот, помяните мое слово, — сказал папа, будто продолжая начатую мысль: — Сейчас, после этого заявления, пойдет такой обвал — что там девяносто второй год! Американская депрессия. Гоббсовский закон борьбы все против всех. Хило не покажется.

— М-мнда-а — глубокомысленно изрек рыжебородый депутат. Ничего более умного он бы все равно не сказал.

Мила уже куда-то убежала. Игорь немного постоял с «прозорливым папой», покачиваясь на пятках и разглядывая шампанское в своем бокале, затем сунул его на поднос нанятому по сему случаю официанту с бабочкой и отошел: к нему направился Роман Корочкин. Игорь давно заметил журналиста, болтавшего в компании «золотой молодежи». Видимо, пользовался успехом. С той беседы в «Кратере» у них еще не было времени переговорить, но Игорь помнил о тех отношениях, которые связывали Милу и Романа. Хотя и не испытывал ревности не в этом дело. Журналист вызывал у него чувство иной настороженности, связанной с другой, еще неосознанной опасностью.

— Статью заканчиваю, — сказал Корочкин, по панибратски тряся его руку, но улыбаясь довольно кисло. — На днях отдам Бенедиктову. Хотите посмотреть?

— Нет.