— Ты мне не отец, чтобы командовать! — перешла в оборонительное наступление школьница.

— И все же я за тебя отвечаю! — Дмитрий еще раз попытался быть разумным и строгим.

— Никто об этом тебя не просил! — Маришка же, напротив, была нацелена продолжать дерзить.

— Ошибаешься! Твоя мать просила!

Дмитрий, всегда выделяясь подчеркнуто невозмутимой разумностью и опрятностью, ровным нравом, необыкновенной любовью к себе красивому, вдруг встал, подошел к ледяной колючей глыбе с белыми кучерявыми волосами, обнял ее за плечи, погладил по голове и интуитивно с нежностью спросил:

— Маришка, что случилось?

И, надо же, угловатый ершистый подросток, у которого на пороге зрелости уже угадывались небольшие упругие бугорки под джинсовой курткой, вдруг растаял, и из глаз потекли ручьи горьких слез.

— Ну, ну… Хватит… Ничего не случилось? Кто тебя привез? — мужчина вдруг почувствовал, как надо себя вести с падчерицей в трудном переходном возрасте.

— Джи с его отцом Ником, мы раненого кенгуренка спасали… — наконец промолвила Маришка, вытирая слезы.

— Кенгуренка? Откуда? — недоумевал Дмитрий, пораженный больше не известием о спасении зверька с неизвестными австралийцами, а тем, куда подевался тот маленький робкий и беспомощный ребенок, который еще недавно бросался на руки к отцу.

— В парке Модбери… — Девочка, смутившись, словно и она ненароком вспомнила объятия отца, отодвинулась от отчима и устало побрела к холодильнику, чтобы утолить жажду молоком.

— Модбери? Как ты туда попала?

— Пешком, потом на автобусе.

— А мама?

— А что мама? Приехала пьяная, как всегда…

— Понятно. Не волнуйся, я поговорю с ней.

— Попробуй. Ладно, я иду спать!

— Спокойной ночи!

— И тебе…

Минуты спустя Маришка, лежа в кровати, в полном изумлении от того, что удалось избежать бесполезных нравоучений и разборок, закрыла глаза. События удивительного дня с дивным ущельем, ухоженными парками, раненым кенгуру и обаятельным красавчиком Джи еще долго мелькали в голове, и она улыбнулась, как не улыбалась с того самого дня, когда видела папу в последний раз.

Меж тем Дмитрий погрузился в размышления о трудностях воспитания детей, без всякой разницы, родных или приемных. И у него на это был собственный взгляд. Давным-давно, тысячу лет назад, жил он в маленькой хрущевской квартирке пятиэтажного дома на окраине Могилева с отцом, неслышным, незаметным, стареньким и довольно потрепанным. Из года в год все вокруг строилось и развивалось, появлялись новые микрорайоны, заводы, дороги, что-то делал, зачем-то жил и его родитель. Дима рано лишился матери, толком и не знал, отчего так произошло, по словам отца, из-за какого-то несчастного случая. Каждое утро в семь часов папа уходил, чтобы в пять вечера вернуться, повесить на гвоздь ключ и через темный зловещий коридор пройти на пятиметровую кухню. Вскоре оттуда начинало очень скверно пахнуть чем-то резким и вонючим, запахи доносились до каждого угла, отчего хотелось закрыть глаза, уши и нос, а когда и это не помогало — сбежать к тетке Галуше, которая непременно накормит домашними пельменями под ласковые напоминания:

— Сиротинушка ты мой!

Подрумяненная дородная тетушка Галуша, с коричневыми волосами под ободком, была приветлива и ласкова не только с сиротой Димочкой, но и со всеми соседями по подъезду, вежливо раскланиваясь каждый раз, вовсе не ожидая услышать приветствие в ответ, и только при виде отца ее губы сухо поджимались, взгляд становился стеклянным, будто пронизывал насквозь. Чем занимался отец после дурно пахнущего ужина? А Бог его знает.