— Кто и за что? — не поняла Юля.

— Как-то он одолжил своему земляку сто долларов, тот денег не вернул — более того, стал с угрозами по телефону требовать еще.

— И что Бабак сделал?

— Почти ничего…

— То есть?

— Каких-то должных мер не принял. А зря. Просто сказал мне и товарищу одному, Белукину, который иногда охранял его, провожая до дома. — Обладательница крепких нервов и полосатых гольфов слегка дернула плечиком.

— Крепитесь…

— И вы: я смотрю, работка у вас незавидная.

Юля возвратилась в телевизионную съемочную машину, нос ее по-прежнему сильно ощущал прелестный запах дорогого одеколона иранца. Всю дорогу до телецентра она размышляла о том, что во времена безработицы и, как следствия, разгула преступности в стране объектом уголовников стали не только коренные жители, но и иностранцы, у которых ввиду специфического образа жизни был достаточно большой круг приятелей, в первую очередь среди земляков. Один из них наверняка и решил навести, как принято выражаться в определенных кругах, на Бабака своих знакомых…

В редакции Юлю нежданно-негаданно ожидал неприятный сюрприз: не появился на службе маститый журналист, которого попросил пристроить в команду «Террановы» заместитель председателя телеканала. Почему именно Юля должна было это сделать, начальник объяснил просто: когда-то в пылу алкогольной лихорадки болезный послал чиновника далеко на три буквы, и теперь гордость не позволяла ему с высоты своей весомой должности отыграть назад, а талантливого писаку все же было жалко. Как многие уникальные творческие люди, журналист обладал невероятной трудоспособностью и одновременно такой же сильной тягой к спиртному. В момент трезвости он мог за смену выдать на-гора до пяти новостных сюжетов, так и происходило на протяжении двадцати дней кряду. Затем все тело репортера начинало бастовать, будто кто-то незримый взялся его колошматить, руки и ноги не слушались и нервно дрожали, а глаза наливались бурой краской вампира, да зубы стучали по подбородку так, что из несвязного бормотания нельзя было понять абсолютно ни единого слова. Именно такое состояние было накануне исчезновения выпивохи, после того, как он вернулся с весьма ответственных съемок вынесения исключительного приговора в Верховном Суде.

— Есть отснятый материал? — спросила Юля у дежурного редактора.

Симпатичная коротко стриженная Вероника, месяц назад получившая диплом журналиста, всецело старалась закрепиться на престижной работе, поэтому всячески стремилась угодить начальству. Юля, несмотря на свой юный возраст, уже успела записаться в их число.

— Да, двадцать четыре минуты, вот кассета, но из нее ничего не понятно… — Вероника хлопала большими глазами, и на лице ее не отражалась работа ни одной извилины, лишь читалось подобострастие.

— Что за день сегодня такой… Я посмотрю.

Юля отправилась в монтажную комнату, вставила отснятую кассету в видеомагнитофон, уставилась в экран, и очень скоро ей стало понятно, что не понятно абсолютно ничего. В исходном материале мелькали кадры судьи, монотонно оглашающего приговор неким двум братьям, крупные планы зрителей, самих братьев, у одного из которых после объявления вердикта Верховного Суда, приговаривающего обоих к исключительной мере наказания через расстрел, пошла пена изо рта, он стал кричать и забился в судорогах. Волнующие кадры крайне сурового приговора приводили в отчаяние, перехватывало дыхание, зрачки расширялись, охватывал озноб, да и волосы становились дыбом, но кто были эти братья, какую мерзость они сотворили, в чем крылась фабула совершенного преступления, собственно, как и кто оглашал приговор, было абсолютно неясно.

— Невероятно. Надо отправить кого-нибудь к Жоре домой.