— Вот оно что.

— Именно. Штукина-то мы выловили. Ну мы там гражданку из флигеля пригласили, сейчас придет, будем опознание проводить. Я решил, может, вы тоже поприсутствуете, если интересно?

Григорий Александрович, который на голодный желудок соображал неважно, принял соломоново решение:

— Через четверть часа подойду.

Он спустился по лестнице, твердо взяв курс на еду. Однако прямо перед носом прошмыгнула в здание товарищ Елисеева, то есть Введенская.

«Не судьба, голодаем», — понял Богомаз и отправился поприветствовать.

— Катерине Сергеевне!

— Григорию Санычу! — отсалютовала Введенская.

— Какими судьбами?

— Да у вас, говорят, наш Штукин, я за ним.

«О как», — Богомаз удивился, хотя виду не подал, только уточнил: — То есть ваш это Штукин?

— А что — ваш?

— Да нет, забирай, если нужен. А что он?

— Я не все поняла, — призналась Катерина, — но Макарыч сказал, что мне нужно на опознание. Если, дескать, хозяйка признает, то поедет Вася уже в колонию.

— А должна опознать?

— Да не должна. Он клялся, что завязал.

— И получается, что ты ему веришь?

— Так свои люди, который раз видимся, можно сказать сроднились, — хихикнула Катерина и объяснила, что Штукин по-своему легендарный тип — цыганенок, как утверждает, беспризорный и сирота. Твердо стоит на том, что ему пять лет, — само собой, бьет на жалость и стоит на том, что ему пять, но врет, что все девять? Маленький, это да, потому что с ним на руках милостыньку просили лет до трех, потому и не вырос.

— Слабоумный? — поинтересовался Богомаз.

— Скорее, сильно умный. И неразменный пятак. В наш ДПР третий раз попадает. Пропарят его в бане, вшей-гнид вычешут, сопли полечат, оденут-обуют, потом наш эвакуатор отвозит, куда распределят, — а через какое-то время снова звонят, чтобы приезжали и забирали.

— Сбегает, паршивец?

— Отовсюду. Три учреждения уже под внеочередные проверки подвел.

— Но из вашего приемника не сбегает, — заметил Богомаз.

— Говорит, что незачем, ему у нас нравится. Прощаясь, каждый раз обещает вернуться. — Катерина глянула на часы и заторопилась: — Ой, опаздываю!

— Пошли вместе, — предложил Богомаз, — со мной бить не будут.

Оказалось, что она не опоздала. В ожидании хозяйки квартиры малолетний Штукин уплетал пожертвованную тушенку, облизывая толстенькие пальчики. Круглый и низенький, он рос не в высоту, как все нормальные люди, а в ширину. При этом отличался отменной ловкостью и изворотливостью.

Достаточно сказать, что за руку Штукина ни разу не ловили… или ловили, но он умел так поддать слезы и надавить на жалость, что его отпускали, еще и накормив. Может, поэтому он и был такой круглый.

Войдя в кабинет, Григорий Александрович сразу скрылся в подходящий угол, а Штукин увидел Введенскую и обрадовался ей как родной.

— Вася, ты опять за свое?

— Я?! Да ни в жисть!

— А кто снова сбежал? Тебя же в Рузу направляли, там-то что не так?

Парень закатил глазки, черные, с синеватыми белками:

— Что вы, это же Руза! Место царское, люди добрые.

— Сбежал зачем?

— Так поделать ничего не могу, Катерина Сергеевна! Такая у меня охота к перемене мест, такой я воробей вольный…

Введенская глянула на часы и завершила его мысль:

— …куда хочу — туда лечу.