— Какой квартирой?

— А в Луковом переулке, дом шесть.

— Не я это, — твердо заявил Штукин. — Как на духу, Катерина Сергеевна, я ни-ни!

— Смотри, вот сейчас хозяйка придет.

— А пусть приходит! Правда — она всегда торжествует, я в это крепко верю.

— Я тоже, — согласилась Введенская, доставая платок, — дай руки вытру, смотри, весь измазался.

— У меня свой, — важно заявил Штукин и принялся шарить жирными руками по карманам.

Появился Полозов с «подсадными», причем крайне неудачными.

Один был лопоухий рыжеватый пацан, намного старше Штукина, в спортивной курточке и в шароварах. Он что-то толковал о том, что у него горло и кашель, поэтому он не в школе. А мяч под мышкой — «ничего, не считается». Вторая «подсадная» фигура вообще не подходила — ни по полу, ни по возрасту. Это была девчонка, хотя и в штанах, точнее спецовке. Когда она вошла, показалось, что ей лет двенадцать, а когда по-хозяйски выбрала стул и плюхнулась в него нога на ногу, стало ясно, что лет четырнадцать. Она заговорила, нарочито растягивая гласные, — и тут даже привычную Катерину передернуло. Ну в точности манерная перезрелая финтифлюшка, из тех, что с мамашами-домохозяйками отдыхают в Гаграх от зимнего безделья.

— И что делать на-а-адо?

— Сидеть и молчать, — кратко ответил Полозов, усаживая первого «подсадного».

Тот вертелся и причесывался, будто готовился к съемке для фото.

Вдруг Катерина краем глаза уловила, что Штукин что-то не то делает. Точнее, ничего не делает. Обычно мальчишка ни секунды не сидел спокойно, какие-то байки-анекдотики травил, а тут сидел как вкопанный. Мало того — пребывал точно в напряжении. И лицо у него было не блином, как обычно, а вытянулось.

Катерина как бы невзначай повернулась — точно, «заморозился» пацан, и определенно таращился на девчонку. Она сама пригляделась к ней. Ну и чудо! Неприятная особа. Белобрысая, ресницы и брови темные, глаза серые и наглые, нос кверху, рот широкий. И дело даже не в том, что далеко не красавица, было в ней что-то наигранное, препротивное и ужасно взрослое. Оно понятно, что после войны все дети взрослые. Только одни взрослые потому, что окопы рыли, снаряды в три смены вытачивали, а другие — потому что несколько лет могли делать что угодно, ничего не опасаясь, так как по рукам некому было дать.

Катерина себя одернула: «Отставить ненужные мысли, стыдно!» А тут как раз очень кстати позвонил дежурный и сообщил о приходе ожидаемой хозяйки.

Рассадили ребят, впустили женщину — она оказалась дородной, но вполне приятной дамой: недешевое пальто, под ним платье с крупными цветами, шляпка на высокой прическе. Пока Полозов объяснял, что от нее требуется, предупреждал об ответственности, она расписывалась, слушала, кивала, но потом предупредила:

— У меня никакой памяти на лица!

— Не беда, — успокоил ее Полозов. — Не узнаете — просто скажете, что не узнаёте. Итак?

Катерина стояла у окна со скучающим видом — вроде она тут лишь для галочки и порядка. Богомаз — тот вообще окопался, скрылся куда-то за полки, заваленные делами, его и не видно. Интересно, что замышляет? Введенская этого человека знала лет двести, причем даже лучше, чем собственного мужа. Он явно наблюдал за происходящим, но не для того, чтобы что-то понять, а как будто был доволен, словно все шло так, как и задумано.

«Занятно», — подумала Катерина, продолжая одним глазом «считать ворон», а другим — наблюдать.

Рыжий с мячом — ну тут понятно.