— Спасибо, — просипел он ей вслед, но она уже уселась и закрыла глаза. Но когда Колька уже выгружался, строго окликнула: — Гражданин!

Он застыл, ожидая чего угодно, — но того, что произошло, совсем не ждал: тетка сунула ему что-то в руку и подтолкнула к выходу. Колька так опешил, что пальцы разжал лишь тогда, когда трамвай уехал. В ладони оказалась трешка.

Не то что расплакался от признательности, но было такое желание. И шалман нашелся без труда — когда на сердце спокойно, все само собой получается. Колька рассудил так: если Цукер куда-то и заявится в поисках его, помимо Зоиного логова, то только сюда, на Домниковку. Пусть вероятность мала, но она есть.

В шалман его впустили без вопросов. Колька прошел в знакомый зал, к стойке. Тыча пальцами и наплевав на то, что до обеда еще далеко, заказал пива и воблы.

Потом устроился за тем же столом, где сидел с Цукером, и стал пировать. Надо просто посидеть спокойно и пораскинуть мозгами. И хорошо бы для начала решить, где найти денег. Часы на руке и, между прочим, злосчастная шутовка.

Колька достал фигурку, поставил на стол и усмехнулся: «Составь компанию, что ли. Как это там… куколка, покушай, моего горя послушай? И что ты за чудище такое — сама выпрыгиваешь в руки, и каждый раз приходит беда. Ведь точно, каждый раз так».

Ему показалось, что кукла смотрит на него с возмущением: «Вот еще! Вы, значит, врете, убиваете, развратничаете, а виноват во всем кусок камня с проволокой! Хорошо устроились!»

Колька усмехнулся и подумал: «А между прочим, из чего она? Может, в скупку снести, только по частям, чтобы не “светить” целиком. Документов нет, но можно ведь поныть, пожалиться…»

Пока же Колька сам и оценивал. Нет, это не просто камушек, это что-то ценное. Переливается, как живой, похож на молочную кожу с розоватым отливом. Чистый цвет, исключая «родинку» — чуть заметную, угольно-черную крапинку. Ножка, точнее часть от колена до половины бедра, выставленная из-под платья, — тоже из такого же камушка, но поменьше. И само платье из заплаток… какая тонкая работа. Это камушки или мозаика? Такие крошечные разноцветные кусочки, перегороженные едва видной крученой нитью. Очень похоже на золото. Он не ювелир, но видеть приходилось и проволоку, и золото, так вот это — не проволока.

Сама мысль о том, чтобы все это разломать, показалась такой же чудовищной, как руками разорвать что-то живое. Цукер завещал беречь ее неспроста, он-то в барахле разбирается.

Кстати, о барахле. В углу, на том же самом столе, что и в прошлый раз, играли в картишки. И снова там елозил тот убогий тип в красной рубахе, которого шуганул Цукер, обозвав клопом. И снова он же — это было очевидно — проигрывался в пух и прах, поэтому горячился, что-то булькал и доказывал. У серьезных игроков не было желания его слушать — в итоге его выпроводили из-за стола за ухо.

Он отправился к стойке, продолжая ворчать, потребовал пива, хозяин глянул на него — и только. Тогда парень, злобно ворча: «Жлоб беззаконный», отполз, пошарил вокруг воспаленным глазом — и вдруг уперся в Колькин стол. И тут же расплылся от уха до уха, подошел, ухватил за руку и затряс ею:

— А, зема! Здорово! Помню тебя, помню. Как вообще сам-то? — Он вдруг хлопнул себя по лбу: — А, черт, забыл, ты ж то ли немой, то ли шибко умный. Выпьем? — Вцепился в чужой стакан — Колька едва успел сграбастать со стола фигурку, — опрокинул в бездонную глотку, а потом принялся болтать: — Ох и смачно. Спасибочки, от души, а то пересохло внутри, а тут вон какой завод — без денег не наливают.

Колька привычно отключился и продолжил размышлять. Куда податься? Допустим, одну ночь можно на вокзале, еще одну — на другом, там на третьем, но, скорее всего, уже на вторую ночь его заграбастают.