Так что води, Белка, води — двигаясь наощупь по тропам безжалостной каннибалической игры, согласно правилам которой старик должен быть съеден; води, выстраивай свой текст в том сугубо китчевом жанре, в русле которого развивается эта жизнь — ведь инстинктивно жанр тобой нащупан… Знать законы жанра — уже полдела, если не три четверти; инстинкт подскажет тебе, где искать — строго в пространствах столичной Огненной Земли, а также что искать: не след, не отпечаток пальца, не старый окурок, не "вещдок", не улику — нет. Двигаясь в русле жанра, то есть в духе смены вех, ищи звуковой пароль времени, и значит:

– Ищи вещь! — скажу я себе…

Если, конечно, удастся выйти невредимой из этой передряги на пустынном утреннем шоссе.

Я помахивала железной трубой аки жезлом железным — если он поведет себя агрессивно, я его приласкаю.

3

Он недоуменно оглядел свой наряд, пощупал рукав плаща и, выставив вперед ногу, оценил состояние ботинка, измазанного грязью.

– Вообще-то у Ле Монти я не одеваюсь… Ботинки, правда, в самом деле итальянские, однако сомневаюсь, что это ручная работа…

Он сделал шаг вперед, я подняла железный жезл — еще шаг, и придется пустить его в ход. Жаль… У него милое, приятное лицо, он определенно кого-то мне напоминает, да: нежный рот, мягкий подбородок, плавные — будто бы не до конца оформившиеся, созревшие — черты, в них просвечивает какое-то отчетливое детское начало.

– Вы, наверное, хотели спросить, что я тут делаю? — он мягко улыбнулся. — Честно говоря, я собираюсь залезть в эту машину.

Святая простота… Я верю в магическую силу слова, вернее сказать, точно выбранного слова; бывают ситуации, когда одна-единственная фраза (именно единственная, верно избранная из тысячи вариантов) способна решить исход дела; он меня разоружил — очаровательный незнакомец в грязных черных ботинках (ко всему прочему, он еще и блондин); я швырнула трубу в канаву. Наверное, несчастная мартышка вот так же, случайно напоровшись на гипнотический взгляд удава, послушно и радостно идет под смертельный удар змеиного хвоста — разоружившись, позабыв о вековом инстинкте самосохранения.

— Давайте поедем, — он похлопал ладонью по крыше автомобиля, — поедем, время… — упомянув про время, он посерьезнел, собрался, огляделся по сторонам, и, приподняв подбородок, замер, прислушался: не возникнет ли у этой дороги на кончике языка далекий, приглушенный звук.

Я опустила глаза: его брюки по щиколотку темнели от влаги.

– Говорят, по росе надо ходить босиком. Полезно для здоровья. А так… Ты промочил ноги.

Он рассеянно взглянул на свои штиблеты: их холеные лоснящиеся остроносые физиономии в самом деле были изуродованы бурыми потеками и рыжими комочками грязи — значит, прежде чем ходить по росе, он шагал нашим вечно разбитым российским проселком.

– Поехали, чего там… — я погладила шершавое, слегка облупившееся крыло; Алкин "жигуль" (Алка называет свой автомобиль Гактунгра) — птица пестрая, разнокрылая; сама по себе она густо зелена, левое крыло — салатовое, правое — бежевое; Алка водит крайне неосторожно, вечно бьется, так что крылья у Гактунгры неродные; красить их в тон нет никакого смысла — все равно придется менять, не сегодня, так завтра. — А куда мы едем?

Он молча смотрел на дорогу. Я рванула с места в карьер — наверное, слишком жестко всадила Гактунгре в бока шпоры; она взвыла, вильнула задом, пошла юзом на влажном от утренней влаги шоссе — прекрасный незнакомец бросил на меня косой выразительный взгляд; я открыла было рот, чтобы оправдаться

"КРУТАЯ ДЕВЧОНКА"! ФИЛЬМ ДЛЯ ВСЕХ!

и втянула голову в плечи — такова моя инстинктивная реакция в моменты, когда культура вдруг хлестнет через край.