В течение нескольких минут этот цирковой номер собрал полный аншлаг: никак не меньше половины пешеходов Садового собралось здесь — поглазеть. Из кабины вывалился низкорослый щуплый молодой человек, отбежал метра на три и очень нелепо окаменел, затвердел на мгновение в позе копьеметателя, собирающегося послать снаряд метров на восемьдесят.

Обмякнув, он начал медленно приседать — ему не хватало разве что переминаемой в руках газетки, чтобы пантомимически точно воспроизвести человека, неторопливо, в предчувствии скорого блаженства, принимающего характерную "позу орла".

Усевшись, он тонко, пронзительно завыл.

В ответ на призывный вой появился шофер — молодой опять-таки человек в кожаной куртке и бейсбольной кепке, в тулье которой расправляла широкие крыла белая гербовая птица американских, скорее всего, кровей. В его меланхоличных движениях присутствовало то немыслимо отстраненное от всего окружающего мира начало, которое управляет движением добротной американской челюсти, массирующей сочный комок, скажем…

ОРБИТ БЕЗ САХАРА –

ЛУЧШЕЕ СРЕДСТВО ПРОТИВ КАРИЕСА!

…все вокруг может рухнуть, взорваться, рассыпаться на куски, однако эта самовлюбленная челюсть методично будет заниматься своим делом. Сбив кепку на затылок, он поплевал на ладони и отворил задние шлюзы трейлера — оттуда низвергнулся густо-фиолетовый дым.

Молодой человек, сопровождавший груз, ринулся в чрево кузова и очень быстро вернулся: с вываленным языком и обильно слезоточащими глазами. Он с трудом удерживал на вытянутых руках шаткую конструкцию из картонных, со слюдяным тентом, коробок — и не удержал…

Верхняя рухнула на землю, слюда лопнула.

– Ну и цирк! — воскликнула я.

С ревом и воем подкатили пожарные — вскрыв своим краснокожим фургоном бока, они потянули из брюшин пожарные кишки и селезенки. В черный зев кузова шарахнули струи разлетающейся хлопьями пены.

Очень неточно трактует нашу жизнь известная песня: "настоящих буйных мало, вот и нету вожаков!" — вожаки всегда найдутся.

Сыскался он и на этот раз. Впечатления буйного он, правда, не производил: средних лет мужичонка пограничной наружности; с одинаковым успехом его можно было принять за станочника высокого разряда или за инженера: неяркая клетчатая рубаха, брюки от "Москвошвеи", в авоське пакеты то ли с молоком, то ли с кефиром.

В коробках было баночное пиво.

Одна из банок подкатилась к его ногам. Некоторое время он недоуменно взирал на аппетитно поблескивающий, расфуфыренный подарок судьбы. Нагнулся. Поднял. Взвесил в руке. Дернул колечко запорного клапана. Отпил глоток.

Секунду в его лице стояло расплывчатое выражение то ли наслаждения, то ли тоски — с таким видом, слегка забывшись, люди ковыряют в носу.

Если цирк с известным допуском и кое-какими оговорками можно причислить к искусству, то последовавшие за глотком пива события развивались строго в русле тезиса "Искусство принадлежит народу!"

Мужичонка, выпустив из рук авоську, ринулся к трейлеру — его порыв стал именно той искрой, из которой возгорается пламя. Народ со всех сторон — справа и слева, сзади и спереди, с неба и, кажется, даже из-под земли — обрушился на этот начиненный пивом фургон. Мгновенно возникла сюрреалистическая мешанина рук, спин, крика, свиста, парящих в дыму ящиков; и вся эта подвижная композиция была пышно — точно щеки клиента под помазком брадобрея — декорирована густой, шевелящейся пеной.

Кроме пива, народу принадлежало, как выяснилось, еще кое-что — синдром Корсакова проснулся во мне, и очередной рвотный комок подкатил к горлу:

КОДАРНЬЮ — ЛУЧШЕЕ ШАМПАНСКОЕ

ИЗ ИСПАНИИ!

…мой попутчик усмехнулся (я по обыкновению втянула голову в плечи), выждал, пока приступ меня отпустит, и возразил:

– Это не "Кодарнью".