Точно, вспомнила Гуля, примерно полгода назад приходил. На каждый стол положил по шоколадке и всех очаровал. Потом она (Гуля покосилась на стол у двери, и я догадалась, что за "она": та крашеная, на которую по семь раз за ночь лезут…) всех выпроводила, заперлась с ним.

Больше Гуля толком ничего не знала.

— Эй! — окликнула она меня, когда я уже выходила в коридор. — Я его потом видела несколько раз, неподалеку тут, на большой улице. Там универмаг, а дальше, в том же доме, кафе. И тенты на улице. Знаете?

Знаю. Это самая сердцевина Большой улицы. Все лето перед входом в кафе стояли белые столики под яркими пляжными тентами. Там пиццерия. И ларек, раскрашенный в "национальные" цвета Пепси-Колы.

– Может, чаю попьем? — спросила Гуля.

– Не могу. Мне надо успеть добежать до города Тольятти.

И без того огромные темные глаза Гули расширились — я развела руками:

ДОКА-ПИЦЦА — НЕЛЬЗЯ НЕ СОБЛАЗНИТЬСЯ!

ОБОРУДОВАНИЕ И РЕЦЕПТУРА –

ПРЯМЫЕ ПОСТАВКИ ИЗ ТОЛЬЯТТИ!

9

Вторую половину дня я провела у Панина, упершись в телевизор. Хозяин отсутствовал, в квартиру меня впустил Музыка. Я вертела программы, то и дело натыкаясь на знакомые голоса, живущие во мне самостоятельно, на уровне чистого звукового образа, так что совмещение звукового и зрительного рядов меня иногда озадачивало. Так, в целом сносный текст о нежнейшем суфле "Милки-уэй" оказался иллюстрированным совершенно идиотской сценой; я так и не поняла, в чем у них там "фокус". Отлично сделана "Смирновская" — просто потрясающий клип. Ваучерная тема чудовищно бездарно отработана — скорее всего, идиотизм воплощения диктуется лукавством самой посылки: "Впервые в истории России народ стал хозяином своей страны". Просмотрев рекламные ролики "Пэди Гри Пал", я на время оставила свое занятие и пошла на кухню. Музыка заседал там со своим приятелем, которого у нас в Агаповом тупике зовут, если не ошибаюсь, Костыль.

Панин мне как-то рассказывал о занятной идеологической эволюции, проделанной Костылем за время перестройки: от матерого антикоммунизма до той социальной доктрины, которая у нас вошла в моду с легкой руки Емельяна Пугачева: согласно этой доктрине всякого, кто тебе не по ноздре, непременно нужно подвесить на фонаре за детородный орган.

Я пригласила их к телеэкрану и сказала, что нет никакой нужды тратить средства на создание оппозиционных партий, издание газет и зубодробительных книжек — если кто-то и спровоцирует у нас социальную революцию, так это не коммунистическая партия, а компания "Пэди Гри Пал".

Костыль, сжав кулаки, угрюмо взирал на экран, где собака в один присест сжирала порцию сухого корма стоимостью, наверное, аккурат в размер его пенсии; затем он сделал резкое движение в сторону телевизора — возможно, намеревался вынуть собаку из экрана и подвергнуть ее известной экзекуции на фонарном столбе.

– Это же сука, а не кобель! — пыталась я остановить его порыв.

– Все они — суки! — уверенно ответил Костыль. — И все будут висеть!

Наконец, мне удалось дождаться. Пробил час информационной системы "Телемаркет" — я мысленно срисовала портрет парня и уложила его в память.

Пора было возвращаться домой. Вышли мы вместе с Костылем, добрели до перекрестка, где и распрощались.

– Куда вы? — спросила я; он направлялся в противоположную от своего дома сторону.

– Известно куда, — хмуро буркнул он. — На Баррикадную.

Уже второй раз мне твердят про это метро; сначала милиционер и теперь вот этот одноногий инвалид; что это они, сговорились?

Когда я мимо Дома с башенкой шла к себе, мне показалось, что на противоположном конце сквера мелькнул знакомый "литературный" оттенок: сиреневые сумерки.