И еще — он был в серьгах.

Прелесть состояла не в том — что. А в том — где.

Сережками была украшена именно та часть тела, с помощью которой — если я правильно понимаю — мужчины осуществляют свои супружеские обязанности.

Я вцепилась в Зину: давай позовем его за наш столик, все растаскивают юношей, а мы что, рыжие? На вздорную эту просьбу (во мне плескались уже три стаканчика "Смирновской") Зина отреагировал крайне спокойно:

– Ты вообще-то в самом деле рыжая, но будь по-твоему.

Пить актер отказался. Он со скучающим видом взирал на сцену, где наконец-то воцарилась нормальная парочка и занялась тем, что мы уже видели в театре, когда ходили на Стриндберга.

Зина рассеянно достал бумажник и якобы что-то поискал в нем — этот жест не ускользнул от внимания молодого человека. Скорее всего, Зина просто намекал, что средствами располагает — в том числе и деньгами салатового оттенка. Молодой человек моментально разговорился.

Сережки? А что, нравятся? Они, между прочим, золотые. Один дружочек подарил, иностранец, из Голландии. Хорошее было время, и работа прилично оплачивалась, не то что здесь… Здесь ребята, в сущности, гроши зарабатывают, приходится консумацией заниматься.

– Чем-чем? — не поняла я.

Консумация… Грубо говоря, раскручивание клиента.

– Ну, так выпей с нами! — настаивала я, однако молодой человек вежливо отказывался: нет, спасибо, надо держать себя в форме, возможно, еще придется вернуться на прежнюю работу — если, конечно, удастся помириться с менеджером.

– На работу… — тупо повторила я — водка давала о себе знать. — К родному токарному станку.

– Верно, — живо откликнулся молодой человек, — именно к станку. К токарному? Что-то в этом есть, иной раз, в самом деле, чувствуешь, что тебя зажали во вращающийся механизм и снимают стружку. Черт с ней, со стружкой, лишь бы платили за ночь по полторы сотни баксов.

Я уже прилично выпила, метафорические ухищрения собеседника осваивала с большим трудом и потому простодушно поинтересовалась:

– Так ты в ночную смену трудишься? — и живо представила себе завывание заводского гудка, грохот стальных ворот Путиловского завода и череду сутулых силуэтов в бледном свете фонаря.

Когда как, охотно пояснял юноша, это как клиент захочет: в ночную, в утреннюю, в вечернюю или в дневную… Разный народ попадается, часто со странностями. Один турок взял нашего молодого человека на три дня и все три дня употреблял — стеариновой свечкой… А в целом народ, конечно, душевный. Как-то они с одним американцем проторчали в номере целую неделю безвылазно; завтрак им приносили в постель. Хозяин номера брал тарелку и удалялся в туалет, потом доставлял к столу основное блюдо.

Девушка на сцене прекратила свои обезьяньи ползанья по партнеру, уселась на нём, обхватив бедра молодого человека красивыми длинными ногами.

Соображала я все хуже и хуже… Что-то впервые мне приходится слышать про кухню, совмещенную с санузлом; этот американец — что? В туалете яичницу с беконом жарил? Или овсянку варил?

Возможно, откликнулся актер, только каждое утро он доставлял к столу не яичницу и не овсянку.

– Он приносил на тарелке дерьмо, — трогательно улыбнувшись, пояснил молодой человек, — Садился рядом и наблюдал. И обязательно требовал, чтобы я пользовался вилкой и ножом. И не очень налегал на гарнир.

– Какой гарнир?

– Обычный… Картошка жареная, зеленый горошек кусочек огурчика…

Я потянула Зину за рукав: где тут можно сунуть два пальца в рот?

Он проводил. Эстетическое впечатление оказалось настолько мощным, что я глубоко — буквально каждой клеткой тела — прочувствовала смысл выражения "вывернуться наизнанку".