Но его оружие молчало.

Так продолжалось до тех пор, пока в поле нашего зрения не попал какой-то плотный, спортивного вида человек.

Мы лежали в засаде в небольшой канавке, подкарауливая неосторожного игрока из враждебного воинства.

Перед нами простиралась достаточно обширная поляна, по которой были разбросаны островки чахлого кустарника; помеху он нам составить не мог — позицию мы выбрали очень удачно и могли простреливать практически все открытое пространство.

Я заметила шевеление высокой травы и тронула Зину за локоть.

Он не отреагировал: он и сам видел.

Над травой возникли голова и плечи. Игрок стоял на коленях и осматривался. До него было далеко, очень далеко.

Наше оружие, насколько я успела к нему "пристреляться", бьет от силы метров на пятьдесят. Сейчас между нами было метров сорок-сорок пять.

Зина отполз к кустарнику и медленно поднялся. Противник его не видел — зато сам был открыт.

Меня поразила поза Зины.

Он стоял, несколько ссутулившись, опустив дуло в землю и как будто глядя себе под ноги, точно дожидался сигнала. Не знаю, сколько времени это продлилось — наверное, довольно долго.

Боковым зрением я отметила: человек резко, пружинисто вскочил на ноги.

Мне трудно разложить во времени движения Зины; я видела их будто бы в старом, "скорострельном" кино, где кадры слишком спешат нестись друг за другом; резкий подскок человека и послужил сигналом, которого Зина дожидался, тупо глядя в землю.

Потом был взлет ствола и моментальный выстрел.

Человек вздрогнул и присел на корточки.

Зина вышел из укрытия и помахал ему своим ружьем.

Тот развел руки в стороны: что, мол, поделать, убит так убит.

Наблюдая за их жестикуляционными переговорами, я вдруг подумала: все произошло настолько стремительно — в течение доли секунды — что Зина чисто физически был не в состоянии прицелиться.

И тем не менее, он попал — на таком большом, практически предельном расстоянии.

Он повернулся и, забросив ружье на плечо, двинулся в чащу.

Я собралась его догнать, но что-то меня остановило.

Наш убитый противник уже выбрался из высокой травы на тропку и теперь хорошо был виден. На левой стороне груди горело яркое пятно краски. Впрочем, не столько феноменальная точность выстрела заставила меня призадуматься, сколько — походка человека.

Его лица под маской я, естественно, рассмотреть не могла.

Но с этой характерной, раскачанной — типично утиной — походкой я встречалась не впервые.

На обратном пути к лагерю мы набрели на забавное приключение: продравшись через плотный кустарник, мы обнаружили на крохотной тенистой и какой-то чрезвычайно уютной укромной полянке двух противников, мужчину и женщину.

Позабыв про честь и долг солдата, они занимались любовью.

– Может, пристрелим их? — спросила я, прицеливаясь и воображая, как очаровательно взорвется на бледной ягодице мужчины мой шарик с краской. — Или нет, давай их возьмем в плен. Под пыткой они нам покажут, где спрятано вражеское знамя.

– Я тебе потом объясню, что они нам покажут, — усмехнулся Зина и тихо ретировался.

Мы отказались от ленча, быстро переоделись и пошли к машине. Бойцы, перемазанные краской, стекались к лагерю и, наверное, вспоминали минувшие дни — "как вместе в атаку ходили они".

– Как эти игрища, кстати, называются? — спросила я, пока грелся двигатель.

Оказывается, это пейнбол — любимая забава трудолюбивого американского народа.

– Зина, — спросила я, потупив глаза, — можно я сейчас отдамся?

Он тяжело вздохнул.

– Да нет, не тебе.