– Я бы его написал, – задумчиво произнес Кузя, уставившись на оперативника и склонив голову к плечу. – В лице сего отрока нет большой красоты, но наличествуют воля и жажда жизни. Эдакий молодой Джек Лондон.

Теперь художник Нифонтову совсем уже не нравился. Ну да, он не красавец, но зачем это так явно обозначать? Опять же – кое-кому на свой нос глянуть надо!

Потому он даже обрадовался, когда Ровнин через какое-то время завел беседу, которая его приятелю пришлась не по нраву.

– Кузя, если я верно помню, то ты ведь с Марком Шампольским был очень близок, верно? Что ты о нем можешь мне сказать?

– То же, что и всегда – он был гений, – художник, как комар, высосал целый стакан багровой, резко пахнущей жижи, и блаженно вздохнул. – Но в какой-то момент он забрался слишком далеко, пересек некую грань сущего, и это стало началом его конца.

– Согласен, – кивнул Ровнин. – Теперь другой вопрос – кто-то может добиться того же, что Шампольский? Повторить картины на его уровне?

– Под Рубенса писали многие, но никто не стал вторым Рубенсом, – поднял вверх узловатый указательный палец Кузя. – Гения можно скопировать, при наличии таланта, разумеется, но стать им ни у кого не получится. Хм. Так себе фраза получилась, но вы меня, я так думаю, поняли. Рыцарь, может ты все же позволишь оруженосцу вкусить дара лозы, раз сам не пьешь?

– Он на службе, – пресек его поползновения Олег Георгиевич.

– Ну и ладно. – Художник набулькал себе еще вина. – Как желаете. Олег, ты в курсе, что Еленкина в Штатах выставляется? Она же была бездарь, ей и осталась, и на тебе – выставка в Нью-Йорке. Неужели там бездуховность достигла таких…

– Кузя, не спрыгивай с темы, – неожиданно жестко приказал начальник отдела. – Ты уже все понял. Ты расскажешь мне то, что знаешь, хочешь того или нет. Да, я в курсе того, что есть цеховые тайны, да, мне известно, как ты относишься к доверенным тебе секретам, но это ничего не меняет. Кто перенял умения Шампольского? Не просто манеру письма, не секреты цветовой гаммы, а кое-что другое, то, что было под силу только ему. Я дал тебе шанс рассказать все самому, без принуждения, но если ты не желаешь идти мне навстречу, то станем беседовать по-другому.

– Олег, не надо, – неожиданно жалобно прогудел Кузя. – Ты же знаешь, что мы с Марком были друзьями, он умер на моих руках. Олег, я просрал свою жизнь, и все, что у меня осталось, это чувство собственного достоинства. Не отнимай его у меня, пожалуйста. Если и его не станет, зачем тогда жить?

– Все понимаю, – кивнул Ровнин. – И уважаю твою позицию. Но возникают ситуации, когда принципы могут подвинуться в сторону, сейчас имеет место быть именно такой случай. Кузя, информация нам нужна не для забавы или любопытства, речь идет о совершенно других материях. Ты же знаешь, где я служу и кем.

У художника затряслась нижняя губа и заслезились глаза, окончательно убедив Колю в том, что все-таки люди искусства – они на самом деле не такие, как основная людская масса. Казалось бы – возьми да скажи, не под протокол же? Да тот, кому принадлежала тайна, давно мертв, ему вообще на все плевать с небес. А этот вон чуть ли не на колени перед его шефом встает.

– Олег, так нельзя, – бубнил хозяин квартиры монотонно. – Мы же с тобой сто лет знакомы. Если я сейчас выдам чужую тайну, я перестану быть тем, кем являюсь. Я уже на дне, не отправляй меня еще ниже!

– Кузя, я не уйду, пока не услышу все, что ты знаешь, – негромко объяснил ему Олег Георгиевич. – И еще… Мне не очень приятно это говорить, но у нас в хранилище до сих пор лежит некий набросок, выполненный углем, который, если дать ему ход, может кое-что изменить в нескольких людских судьбах, причем одна из них еще нераскрывшаяся, детская, да еще и связанная с тобой.