— Тебе картошку пожарить? — спросила Татьяна.

— На чем? — хмыкнул я. — Масла у меня нет…

— Тогда поставь на плиту кастрюлю с водой. Надеюсь, хоть соль-то у тебя есть?

Я включил конфорку, налил в кастрюлю воды и поставил на огонь.

— Посолить?

Татьяна фыркнула.

— Послушай, у меня создается впечатление, что ты живешь двойной жизнью. Сам обедаешь где-то в ресторане, а нас кормишь черт знает чем!

— Почему? — глупо спросил я.

— А что — правда? Потому, что картошку солят, когда вода закипит!

— Да? Не знал… — только и нашелся, что сказать. Не объяснять же Татьяне, что последние полгода я ничего кроме хлеба и кефира не ел. А картошку не то что варить — чистить как забыл.

— Что, у тебя сейчас действительно так трудно с деньгами? — тихо спросила она.

— Именно сейчас нет, — как можно более беспечно сказал я и уселся на табурет. — Видишь, колбасу купил, яйца… Недели на две хватит, а там еще что-нибудь придумаем.

Татьяна помыла начищенный картофель и высыпала его в кастрюлю.

— Слушай, — спросила она, — в городе есть где-нибудь обменный пункт? У нас осталось немного наших купонов…

— Нашла у кого спрашивать, — пожал я плечами. — Впрочем, вряд ли. Год назад ваши фантики еще пользовались спросом, когда через границу все, кому не лень, возили товары. Сейчас даже проезд не окупается.

Татьяна села рядом и положила руки на стол.

— Ты уж извини, что мы к тебе так — как снег на голову… Надеюсь, долго стеснять не будем. Завтра пойдем в Центр по делам беженцев — у нас и направление есть, — где-нибудь устроимся.

— Насчет работы — не знаю, а вот с жильем помогут вряд ли, — разочаровал я ее. — Но не переживай и не бери дурного в голову — не выгоню, — пошутил я. — Как-нибудь разместимся.

Я накрыл ладонью ее руку и пожал. Хотел подбодрить, хотя сам не представлял, как мы будем выкручиваться. В Центр по делам беженцев я не верил.

Ее рука под моей ладонью неожиданно оказалась холодной и каменной. Я поднял взгляд и увидел, что Татьяна напряглась. Глаза ее смотрели в сторону и в никуда, а лицо медленно заливала краска. У меня екнуло сердце, и руки тоже стали холодными. Совсем как когда-то. Словно юность вернулась, и не было между нами двадцати пяти годов.

Дверь на кухню отворилась, и вплыла Елена, закутанная до пят в мой халат.

— Воркуете, — безразлично констатировала она и зевнула. Была она заспанной и нечесаной. — Что у вас тут варится? — сунула она нос в кастрюлю.

Татьяна окончательно покраснела и высвободила свою ладонь из-под моей.

— Нам есть что вспомнить, дочка, — глухо проговорила она.

— Даже? — В равнодушных глаза Елены отразилось удивление. — А отец в курсе?

— Картошку есть будешь? — вместо ответа спросила Татьяна.

— Буду. А с чем?

— С хлебом и солью, — сказал я.

Елена поджала губы. Кажется, я был прав в своем первоначальном определении — на нюх она меня не переносила.

— Если будешь — иди умойся, — приказала Татьяна, и Елена молча ретировалась в ванную комнату.

Татьяна встала и, открыв сушильный шкаф, начала выставлять на стол тарелки.

— Сейчас мы поедим, — не глядя на меня, проговорила она, — а потом ты сходи, пожалуйста, и купи капусту, лук, свеклу и подсолнечное масло.