Наклонившись, она порылась в сумке у себя под ногами, и, наконец вытащив изрядно потрепанный журнал, передала его мне.

– «Литературная жизнь», – прочел я название.

– Посмотри с обратной стороны.

Я перевернул журнал, изучая текст на задней стороне обложки.

– Конкурс на лучший короткий рассказ, – объяснила Дженни. – Открыт для всех, кому еще не исполнилось восемнадцати. Если тебя отберут, то попадешь в сборник работ победителей – в настоящую книгу. Крайний срок подачи заявок уже не за горами.

– Так-так…

Я еще раз перечитал объявление о конкурсе, не понимая, зачем она мне его подсунула.

Наконец в голове щелкнуло.

– Так… так ты думаешь, мне надо участвовать?

– Ну да! Тут и думать нечего. По-моему, твой рассказ реально хорош. Тебе обязательно надо отправить его.

– А свой собираешься посылать?

– Конечно. В смысле, что я теряю?

Я несколько секунд таращился на журнал, еще раз перечитав объявление, на сей раз более внимательно. Главное, что не требовалось никакого вступительного взноса. Я боялся, что меня, конечно же, с ходу отвергнут, но раз Дженни считает, что мой рассказ действительно неплох…

– У меня нет с собой ручки.

Она закатила глаза.

– Тебе не нужно отправлять его прямо сейчас.

– Это я знаю. В смысле, записать адрес.

– Да не морочься – бери весь журнал. У меня уже все записано.

– Точно?

– А как же иначе? – Она озадаченно покачала головой, глядя на меня. – Поэтому я его тебе и принесла.

«Поэтому я его тебе и принесла».

Помню, какой это у меня вызвало восторг. Это означало, что, несмотря на то что пересекались мы с ней считаные разы, Дженни все-таки думала обо мне, и осознание этого вызвало трепет, который трудно описать. Приятное тепло в животе. Я не испытывал чего-то подобного раньше, но казалось, будто только что узнал, что мир полон возможностей, о которых я даже не подозревал.

Я убрал журнал в свою сумку.

– Спасибо!

– Не за что, – бросила Дженни. – Было бы о чем говорить.

* * *

На следующее утром я шел по поселку, отчаянно зевая и направляясь к дому Джеймса почти что на автопилоте. Утренний холодок по крайней мере немного помог мне проснуться: пусть даже официально наступила весна, Гриттен, похоже, столь же крепко держался за свои зимы, как и за своих обитателей. Но вокруг опять проклевывалась травка, и хотя в тот момент солнце казалось не более чем тускло мерцающей монеткой, проглоченной облаками, я чувствовал, как весна набирает силу. До меня доносилось пение птиц – чуть ли не первое за многие месяцы.

Когда я дошел до дома Джеймса, сердце у меня упало.

Обычно собирал его в школу и провожал по утрам Карл, но в тот день на пороге стояла Айлин. На ней был выцветший домашний халат, и она возила по двери старой синей тряпкой, скомканной в кулаке, с выражением сердитой сосредоточенности на лице.

Калитка висела на одной старой петле и царапнула по земле, когда я открыл ее. Айлин бросила на меня колючий взгляд, и, направляясь к ней по дорожке, я невольно опустил голову.

– Доброе утро, миссис Доусон.

– А оно и вправду доброе?

Айлин вернулась к своему занятию, одной рукой придерживая дверь, а другой прижимая к ней тряпку, которой терла ее с такой яростью, что я почти ожидал услышать хруст продавленного дерева.

– Давай выходи, парень! Пора в школу, – крикнула она в дом.

Немедленной реакции не последовало.