— Но нет гарантий… ты узнаешь это, когда будет уже поздно. — Казалось, она ушла в себя. — Знаешь, когда у меня наступает Окоченение, я слышу… когда я в состоянии, где мое тело… неподвластно мне, я могу слышать, обонять, могу видеть. Сознание со мной, я здесь, но ничего не могу сделать. Я уже говорила, нет большей паники, чем чувствовать, что кроме мозга ничего не функционирует.

Держись, сказал он себе. Не смей расклеиваться.

Ты соберешь сопли в кулак и будешь рядом с ней. Здесь и сейчас.

Когда Селена замолчала, он поставил себя на место, описанное ею, когда ты все осознаешь, но не можешь ответить, отреагировать, что-то сделать.

Протянув руку, Трэз пригладил ее длинные волосы. А потом поцеловал ее, медленно, мягко. Мгновение спустя, он забрался на нее, находя ее лоно. И входя в нее, чувствуя знакомое, но шокирующее чувство тесноты, он давал ей клятву посредством физического акта.

Порой зло, которому ты противостоишь — нечто, что невозможно ударить, застрелить, расчленить. Порой ты не в силах нанести ему даже малейший вред.

И это самое, черт подери, ужасное.

Его бедра набирали темп, и Селена обняла его руками, он поддерживал ритм приятный и неторопливый, чтобы не переставать целовать ее.

Где-то в середине он уловил запах дождя.

Они оба плакали.

***

В тренажерном зале Рейдж бежал так, словно его преследовал его собственный зверь.

Беговая дорожка была не в восторге. Он был уверен, что изданный ремнем крик — достаточно громкий, чтобы он мог услышать его сквозь T.I., которого он вливал в уши словно героин — означал, что машина отбросит коньки в любую секунду. Но он не хотел разрывать темп, чтобы дойти до соседней двери.

Но когда дорожка запахла как лессер, он понял, что решение было принято за него. Запрыгнув на боковые рельсы, он нажал красную кнопку, и дорожка мгновенно начала замедляться. Либо так, либо он прогадал со временем, и машина уже скончалась.

Переводя дыхание, он промокнул лицо одним из колючих белых квадратных полотенец. Оно скорее было наждачной бумагой, но они все равно предпочитали такие. Фритц пытался, время от времени, подсунуть им вместо олд-скульных что-то по-нежнее, но они с братьями всегда возмущались. Эти полотенца были для тренажерки. Им полагалось быть тонкими и спартанскими, махровым эквивалентом койота.

Когда ты пропотел как свинья и не можешь чувствовать свои конечности от напряжения, едва ли захочешь обтереться померанским шпицем.

Он реально пробежал двадцать четыре мили?

Черт, как долго он уже здесь?

Выдернув наушники, он осознал, что не только одна из пяток онемела, но и его паховые мышцы горели, а плечо, раненное пять ночей назад, расшаталось.

В итоге он припарковался на одной из деревянных скамеек, стоявших вдоль дальней стенки зала. Когда дыхание начало постепенно возвращаться к нему, он почувствовал, будто находится в окружении своих братьев, хотя и был на самом деле один: шла ли речь о жиме штанги на скамье — там до сих пор стоял вес в шестьсот фунтов, которые жал вчера Бутч — или штанге, с которой Зи делал вчера скручивания, перекладине, на которой Тор качал пресс… он мог представить бойцов, всех до одного: слышал их голоса, видел, как они проходили мимо, чувствовал на себе их взгляды во время разговора.

И от всего этого он должен чувствовать себя скорее более вовлеченным, не менее.

Но реальность была такова, что даже в зале сорок на сорок футов, забитом до отказа огромными тушами, он все равно чувствовал себя изолированным.

Снова пройдясь полотенцем по лицу, он закрыл глаза и перенесся в другое место, другое время… в воспоминание, которое — сейчас он понял — он отбрасывал каждый раз, когда оно пыталось всплыть на поверхность.