|
Так не всегда. Они и ездят вместе не всегда, чаще Лешка чапает пешком. Но были случаи, когда в процессе раскапывания чего-нибудь забористого – замешанного на деньгах, на связях по области, на блатных детишках, – и в переулках караулили, и в подъездах. Драматичная охота на честных, тут сериалы не врут: она случается – тем чаще, чем честнее. Лешку раз сбивали на машине – был перелом ребер, были бесконечные самокопания из-за того, что не уследил за почти желторотым напарником. Про желторотость смешно: разница в возрасте у них всего четыре года. Но никуда не деть, сам себе втемяшил в голову, привык: нужно присматривать. Ведь среди всех, с кем приходилось делить кабинет, Лешка первый и пока последний адекватный. Не мразь карьерная. Прямоват, резковат, простоват, но хороший. Поганый шухаринский характер – как с гуся вода. Без Лешки никуда. И это взаимно.
Свет в чужой однушке наконец вспыхивает – лимонный, обнадеживающий. Пальцы тянутся к сигаретам. Благо Лешка не станет завтра считать, сколько осталось, а сколько нагло скурено в одну морду. А еще, пока его нет, в машине играет сплав «Сплина» и «Би-2». «Этот твой тлен», по словам Лешки. Он предпочитает «Касту» – плод несчастной любви рэпа, чернушных сериалов, фэнтези и хип-хопа. Такой же тлен, если вслушаться в отнюдь не пустые слова. Одна «Сказка», длинная монотонная песня о Принце из Серого королевства, чего стоит. Но сейчас пусть будет «Сплин». «Дорогой, несказанно чудесный, любимый город, меня подбили…» Он глубоко затягивается, откидывается на спинку сидения и закрывает глаза. В развороченном рассудке дымом вьется и смолами оседает каждое слово. Сплиновское. Собственное. Лешкино. Варино. И даже этого придурочного писателя, Джуда… «План и тем более поглавник жизни составить нельзя». Нельзя. Точно нельзя, иначе в плане не было бы таких ночей. «Мы-то сечем!» А Варя не сказала «да», хотя вроде бы тоже говорила, что не придумывает книги, ничего не расписывает заранее. Она просто живет с фактом, что в любое время дня и ночи толпа незнакомого народу может ворваться на задворки ее сознания и начать рассказывать что-то о себе, своих братьях, тиранах, возлюбленных и морях с фиолетовой водой. Это, наверное, как в коммуналке, где сейчас ты тихо и одиноко пьешь чай, а через минуту распахиваются двери всех комнат, и валят, валят к чайнику цыганский табор, и старушка-детектив, и скрывающийся от бандитов одноглазый еврей, и гениальный ребенок, которого некому покормить. Да. Варя живет и пишет так. Жила и писала. Или все-таки писала и жила? Правильный порядок определять точно не ему. Не немому Дмитрию, одному из 7,5К followers… Бз-з. Вибрирует телефон. Громко, энергично так. Сообщение. Лешка. «Э, не спать. Домой». Присматривать за Лешкой… кто еще за кем присматривает? Если прочитать хотя бы все их эсэмэс, включая это, сразу ясно, у кого любимая мама – заслуженный работник театра, забившая голову всем чем можно, а кто – без никого, детдомовский и потому твердо стоит на ногах, одергивая, пиная, напоминая: «Дим, алле, вот она, земля, а эти твои Прекрасные Дамы, и сложные книги, и прочее, оно… да неважно. Езжай домой, Дим. Езжай домой и спи». Видимо, Лешка в окно выглянул. Теперь еще и названивает. Только и остается – перебраться вяло за руль, заново пристегнуться и, приняв неумолкающий вызов, бросить: – Да, да, уезжаю. Задумался… Не тебя же провожал, малолетняя придурь. Не думал о потемках собственной квартиры. Почему твоя так светится, почему? Самый яркий прямоугольник на пластинчатом теле уродливого дома; я же вижу, самый яркий. И черный силуэт твой вижу. Что уставился? – Салон там небось прожег? Дым из окон идет. |
