— Тебе нравится? — тихо спросила она.

— Невероятно.

— Так странно… Я никогда не надевала ничего подобного. Золушка отправляется на бал!

— А Дункан Чок в роли феи-крестной?

Они прыснули.

— Надеюсь, в полночь он превратится в тыкву, — отсмеявшись, объявила Лона и подошла к зеркалу. — Миннер, я буду готова минут через пять, хорошо?

Он вернулся к себе в комнату. На то, чтобы уничтожить следы слез, ей понадобилось не пять, а добрых пятнадцать минут, но Беррис простил ее. Когда она появилась, ее было не узнать: искрящиеся глаза, полные, лучащиеся матовым блеском губы, большие золотые сережки. Она вплыла к нему в комнату, как утренняя дымка, колышущаяся на ветру.

— Теперь можно идти, — глубоким горловым голосом произнесла Лона.

Берриса такая трансформация позабавила и приятно удивила. С одной стороны, Лона походила на девочку, которая изо всех сил старается казаться солидной взрослой дамой. С другой стороны, в ней было что-то от женщины, которая в один прекрасный момент вдруг обнаружила, что она больше не девочка. Жила-была себе гусеница, а потом взяла и превратилась в бабочку. В любом случае, на Лону было просто приятно смотреть. Само очарование. Оно и к лучшему: чуть меньше народу будет пялиться вслед ему, чуть больше — вслед ей.

Рука об руку они направились к гравишахте.

Перед тем как выйти из номера, Беррис позвонил Аудаду и сообщил, что они спускаются на обед. Через мгновение они были уже в кабине гравишахты. В желудке засосало, и Беррис в зародыше подавил приступ паники. После возвращения на Землю это будет его первое настоящее появление на публике. Обед в ресторане ресторанов. Не исключено, что его странное лицо испортит аппетит сотне-другой посетителей, и икра покажется им скисшей; со всех сторон его будут рассматривать чужие глаза. Что же, к этому надо отнестись, как к «суду божьему», по выражению Чока. Странно, но от присутствия Лоны он черпал силы; он постарался придать лицу выражение беззаботности — столь же чуждое ему, как элегантный наряд Лоне.

Они спустились в вестибюль, и до Берриса донеслись приглушенные вздохи зевак. Удивление? Зависть? Восхищение? Frisson отвращения? Шипящий на вдохе воздух даже обостренному слуху мало что может сказать о конкретных эмоциях. Как бы то ни было, а толпа в вестибюле глазела на появившуюся из гравишахты экстравагантную парочку и реагировала — каждый по-своему.

На лице Берриса застыла непроницаемая маска. Пускай себе глазеют, вертелась у него в голове мысль. Уникальная парочка. Астронавт-инвалид и мать-героиня, она же девственница. Эпохальное шоу.

Толпа, как и положено толпе, пялилась во все глаза. Беррис физически ощущал взгляды, попадания следовали одно за другим: плоские барабанные перепонки на том месте, где должны были быть уши, веки-диафрагмы, странные узкие губы. Удивительно, отметил про себя Беррис, никогда бы не подумал, что смогу при этом оставаться совершенно равнодушным. На Лону тоже глазели, но гораздо меньше, что не удивительно: ее увечье не лежало на поверхности.

Внезапно слева от Берриса возникло какое-то движение.

Мгновением позже из толпы вынырнула Элиза Проллисе и, выкрикивая «Миннер! Миннер!», устремилась к нему.

Больше всего она была похожа на берсеркершу. Косметика на лице скорее напоминала древнюю боевую раскраску, нежели просто макияж; щеки были расчерчены синими полосами, над глазами выступали ярко-красные объемные мазки вполовину лба. На этот раз она пренебрегла модой на аэрозоли и облачилась в платье из какой-то соблазнительно шелестящей натуральной ткани; в глубоком вырезе виднелась молочно-белая грудь. Элиза призывно распахнула Беррису объятия. На кончиках пальцев ярким лаком блеснули длинные заостренные ногти.