— Прощай… — Молодой человек вдруг улыбнулся и спросил: — Слышь, Валера… А ты почему не женишься?

— Шутишь? Какая же честная девушка пойдет за ланисту?

Обиженно шмыгнув носом, Валерий с шумом захлопнул за собой дверь. Лязгнул засов.

Оставшись один, Виталий погрузился в свои невеселые мысли. Сатурналии! Радостный праздник с отчетливой эротической окраской, во время которого исчезали общественные перегородки и приличия отступали далеко-далеко, когда раб предавался любви со своей госпожой, а ее муж — с чужой рабыней.

Этот праздник с нетерпением ждали все. Ждал и Замятин, со всей отчетливостью и ужасом осознавая, что иного пути просто нет. Ему придется выйти на арену и сражаться, а уж там все решит воля богов. Одно утешало — до следующих игр он точно отсюда выберется, значит, надо выдержать только эти.

День игр, словно по благословению Юпитера и Минервы, выдался солнечным, ярким. Над головами зрителей, в высоком голубом небе, величаво плыли редкие белые облака, остро пахло весной, хотя по календарю только началась зима — на дворе стоял декабрь. Впрочем, здесь, на побережье Средиземного моря, первый зимний месяц был похож на апрель или даже май.

Гладиаторов до начала схваток, как и положено, выдерживали в деревянных клетушках под трибунами. Однако и сюда долетал восторженный гомон толпы, вызывая в мыслях видения: вот под овации зрителей на золоченой колеснице выехал на арену всадник Марк Сульпиций Прокул, устроитель игрищ, вот судьи в синих, украшенных блестками плащах, а вот и ланиста, довольный, улыбающийся… Ага — гомон затих, видать, центурион обратился к народу с речью. Здесь много было римских граждан — легионеры, маркитанты, обслуга, — перед ними-то и рассыпал перлы своего красноречия Сульпиций. Обычная предвыборная программа: бесплатный хлеб и зрелища, разные льготы, ремонт дорог, доступное жилье…

Снова вопли и шум — центурион закончил свое выступление. Молодец, долго терпение собравшихся не испытывал, знал — не на него любимого смотреть пришли.

Где-то рядом послышались голоса и лязг — кого-то уже выпускали на арену. Виталий стиснул зубы совсем скоро наступит его очередь, и тогда…

— Тевтонский Лев! — окрик прозвучал, словно выстрел.

Что — уже? Неужели двадцать минут прошло?

Лязгнул засов.

— Выходи! Готовься.

Молодой человек поспешно натянул подшлемник, нахлобучил шлем с гребнем и блестками, сверкавшими, словно рыбья чешуя. Так, что еще? Поножи… тоже красивые, с блестками, на бедра широкий ремень, который в случае чего прикроет живот и не даст кишкам вывалиться на арену. Стеганый нарукавник на правую руку, поверх него — доспех. Грудь не прикрыта, но ее достаточно трудно достать… Обычный римский щит, как у легионеров. Поединок будет недолгим, а там — или грудь в крестах, или голова в кустах.

Перед самым выходом наконец-то дали меч — обычный короткий гладиус, хотя Беторикс, конечно, предпочел бы спату.

— Все, парень! Иди… Да помогут тебе боги.

Резко распахнулись деревянные створки. Ударило по глазам солнце. И крик! Жуткий многоголосый вопль… Типа как — «Оле-оле-оле!». Или — «Шайбу, шайбу!».

— Вот он, пресловутый Тевтонский Лев, — надрывался комментатор, или номенклатор, как его тут? — Тевтонский Лев, гладиатор-загадка… О, сейчас мы с вами разгадаем ее, ибо соперник Льва… соперник Льва тоже хищник… Ну, что вы замолкли? Ждете, когда я объявлю? Протрите глаза, уважаемые! Вот он, он уже появился… Да! Да! Да! Это знаменитый и грозный Альпийский Тигр! Он идет… он уже здесь… вот он!

Поддавшись общему порыву, Замятин скосил глаза и увидел соперника, нынче выступавшего в обличье фракийца.