|
Некоторые заметки имели сугубо прикладное значение и относились к способам прохождения лабиринтов: «Входя в ветвь или покидая её, сделайте отметку на стене или на полу. Дойдя до нового узла, сверните на любую ветвь. Если вы зашли в тупик, вернитесь к предыдущему узлу. Если вы двигаетесь по новому пути и встречаете старый узел (в этом месте метки должны быть, по меньшей мере, на двух ветвях), возвратитесь к тому узлу, через который вы только что прошли. Если вы находитесь на пути, по которому уже проходили, сверните на новую ветвь». Последняя запись гласила: «Жизнь – это лабиринт, кривой, неверный лабиринт, который я прошёл до конца. Правильный лабиринт пройти невозможно». И дальше: «Я ошибся, полагая, что можно обмануть древних строителей, заблокировав входной камень. Здесь, внутри, есть другие тайные двери, которые открываются и закрываются одновременно с первой, ведущей наружу. Сейчас они закрыты, и я обречён блуждать во тьме вечно. Интересно, сколько на самом деле длится вечность?»
Крыжановский встревожено глянул на наручные часы – рассвет ещё не скоро, но лучше продолжить путь, а записи Христофора Кона можно и потом почитать, при дневном свете… Подхватив книгу, Герман двинулся дальше. «Пять узлов, только пять из восьми удалось пройти, а кажется, что прошло много дней. Неудивительно, что Кон проиграл – как можно было соваться сюда без точной схемы прохождения узлов, прописанной в трактате «Путь к Шамбале»? Стоп! А насколько она точна, эта схема? Что, если кто-нибудь из монахов ошибся при проведении ритуала? Одна единственная ошибка – и всё!!!» Профессор замер от ужаса, потребовалось большое усилие воли, чтобы сдвинуться с места, но он сделал это – вначале нетвёрдо, а затем всё увереннее зашагал дальше. Рвущийся вперед Сахарок пританцовывал, будто молодой конь, которому хозяин до времени не позволяет показать, на что тот способен. – Что, брат, не терпится? – спросил профессор, ни на толику не ускоряя шага. – Эрнсту вот тоже не терпится, и англичанам тоже. Потому они все остались там, снаружи, а мы с тобой тут, и не имеем права дать маху. Эх, ты, живая душа! Что бы я без тебя делал один в этом каменном мешке! Коридор сделал резкий поворот и вывел к предпоследней, седьмой развилке, но для профессора Христофора Кона она оказалась последней – на полу лежали высохшие кости. Свет неожиданно померк перед глазами, хорошо Сахарок ободряюще ткнулся холодным носом в руку, что не позволило Герману впасть в панику. – Тьфу ты, пропасть, батарейки кончились! – выдохнул он, нервно нашаривая в кармане рюкзака запасные аккумуляторы. Когда электрический свет вернулся в мрачные чертоги пирамиды, Герман осмотрел останки. Похоже, Кон не стал дожидаться голодной смерти, а перерезал себе вены. На такую мысль наталкивал лежащий рядом нож с заржавленным лезвием. Не удержавшись, Герман снова открыл дневник профессора. Оказалось, фразой про вечность записи в нём не кончаются. На последних страницах имелся плохо различимый текст – видно, что писали уже впотьмах: «Рыжая собака снова здесь, из темноты на меня смотрят её горящие желтым огнём глаза. Она пришла за мной и ждёт. Неужели не может подождать за гранью мира живых? Она торопит...» Профессор посмотрел на Сахарка и совершенно серьёзно спросил: – Не чувствуешь запаха рыжей собаки? Кажется, такая здесь бегала. Я вот, например, знаю одну рыжую суку по кличке Лилька – всю жизнь за мной бегает, не удивлюсь, если и сюда притащится. С приближением к восьмому узлу Германом всё больше и больше овладевало прежнее беспокойство: «Одна ошибка, всего одна ошибка! И не важно, кто допустил её – монах ли при проведении ритуала, или я сам, выбрав не тот коридор – конец один. Бритва при мне, убить себя духу хватит… Хуже то, что прежде придётся лишить жизни ещё и этого славного пса!» – Зачем ты за мной увязался, мальчик?! Ладно, я дурак, гоняющийся за химерой, но ты-то! А ещё говорят – собаки умные! Пёс в ответ вильнул хвостом. |
