|
Не достигнет впредь, ибо потерял веру в истинность записанного в манускрипте. Решил лама отыскать злокозненную дакиню и пошел по свету. Долго бродил, пока не застала его как-то в пути ночь. Пришлось заночевать на кладбище. Тогда-то и явилась ему дакиня – вышла из разверстой могилы. Сказала, где искать просветления, и снова исчезла, посмеявшись над ламой. Тот, понятное дело, попытался схватить глумливицу, но не смог. Лама не пошел, куда велели, а двинулся прежним путём, надеясь, всё же, отыскать и поймать дакиню. Долго шел – через долины и перевалы, знойные пески и обледенелые вершины. Пережил лама сто восемь оползней и столько же камнепадов и пришел к тростниковой хижине, где жила глумливая демоница. Не вышла встречать его хозяйка. Вошел лама в хижину, но попал во дворец, подобный дворцу всесильного раджи. Кидались на просвещенного ламу ожившие чучела чудищ, нападала охрана, состоящая из мертвецов. Но прошел лама. И нашел в тронном зале дакиню, сидящую на кресле из слоновьих бивней. Только была она теперь не уродливой старухой, а прекрасной обнажённой девой. Дева посулила ламе просветление и познание Истины. Посулила богатства земные и роскошную жизнь в раю Амитабхи. Не польстился лама, а изнасиловал и убил дакиню. Так мудрый лама обрел просветление. И для этого не понадобился ему древний манускрипт.
Представление окончилось, в монастырской тиши жужжали моторчики кинокамер. Ева смотрела с ужасом. Герман пожал плечами и пояснил: – Воззрения последователей религии Бон всегда пугают непосвящённых. – И что, жители деревни, все эти монахи…, наш милый агпа…, все они исповедуют такую ужасную религию?! Герман кивнул, но тут же поспешил заверить, что девушке нисколько не угрожает участь несчастной дакини. Профессор не обманывал – он действительно был в том уверен. Полностью обосновать уверенность, конечно, не мог, но видел ясно – не стали бы бонцы унижаться перед теми, кого собираются убить. А они унижались. – Все не так! Концовка смазана! – кричал Шеффер. – Ты, в шапке, иди сюда! А ты, в юбке, ляг там! Не двигайся! Так и лежи! Эй, ты, сапожная набойка, ровнее лежи! Ещё раз покажите финальную сцену с изнасилованием… Начальник экспедиции говорил по-немецки, но при этом настолько выразительно жестикулировал, что тибетцы его прекрасно понимали. Крыжановский подошёл к Чётиму, отвесил почтительный поклон и попросил объяснить смысл ритуала. – Что ты хочешь узнать? У внушительного вида монаха оказался чудной голос, да и речь звучала столь же необычно. И агпа, и Каранихи предваряли фразы обращением «господин» или «коллега» и фразы строили как можно витиеватее. Этот же лама, будто нарочно, игнорировал обе условности – почти как европеец. Герман спросил, почему лама из спектакля разъярился на дакиню. Ведь он искал истину, и не имел права являть миру человеческие эмоции. – Да, ярость не истинна, но если это природное свойство, то оно несет просветление. – Зачем нужно такое просветление? Чётим помолчал недолго, но все же ответил: – Торма из человеческого мяса противоречит истине, но если это служит самоосвобождению, то становится благом. И еще: – Треугольная жертвенная яма не истинна, но если человек имеет знание о бесконечности бытия, она – благо. Герман не успел спросить, что за яма, лама пояснил раньше: – Яма, в которой сожгли тело язвительной дакини. Ритуалы бон зачастую ошибочны по форме и потому не истинны, но если они служат смущению поклонников ложных доктрин, то это – благо. Герман испугался, как бы не покраснеть то ли от гнева, то ли от стыда и, поклонившись, двинулся прочь. Через несколько шагов пришлось бороться с желанием оглянуться – явственно представилось, как Чётим смотрит вслед, высунув язык. |
