Первой купальню, что размещалась в отдельной выгородке, естественно, оккупировала фройляйн Шмаймюллер. Остальные принялись обживать дом.

Крыжановского же волновало иное. Но не ставшие уже обыденными игры разведок, замешенные на тотальной бдительности, а почти позабытые из прошлой жизни мечты о сказочном Тибете. Здесь, в богом забытой горной деревушке, пришло отчётливое осознание: сбылось то, к чему всю жизнь столь неистово стремился Александр Васильевич Харченко, и до чего так и не смог дотянуться всей своей жизнью! В дороге думалось о другом, потом была горячка боя, а сейчас, когда монах ударил в деревянный гонг – взяло и пришло: вот он, Тибет!

«Пожалуй, на время следует взять тайм-аут у профессии разведчика и отдаться любимой тибетологии», – решил Герман и настойчиво придержал за рукав агпу-заклинателя:

– Уважаемый, когда можно послушать диспут?

– Чтобы достигнуть вершины пирамиды, путь следует начинать с подножья, – глубокомысленно изрёк монах. – Вначале купальня, затем обед, а тогда уже диспут.

За обедом Герман не оставлял агпу вниманием, с его помощью восполняя пробелы в своём знании доктрины бон.

На стол подали местные яства. Растерянный Бруно Беггер потыкал в тарелку вилкой, извлеченной из складного ножа. На блюде перед антропологом высилась мучная пирамида высотой чуть больше дециметра.

– Это торма, – поспешил с разъяснениями Каранихи. – Пусть уважаемый саиб ест и ничего не боится. Это ритуальное кушанье, саиб-агпа обещал проводить нас в монастырь на диспуты, вероятно, поэтому…

Беггер гукнул, погрузил вилку в бок пирамидки.

– Было дело, меня угощали тормой в форме груди юной апсары, – пробормотал Кранихи. – А в форме треугольника, я думал, для изгнания духов…

Беггер, успевший отъесть бок пирамиды, на миг замер, но видно голод превозмог опасение насчёт злых духов, потому он махнул вилкой и насадил на неё кусок теста больше прежнего.

– Радуюсь, что у глубокоуважаемого саиба, не страдающего плохим аппетитом, торма не красного цвета, – продолжил мучить антрополога Каранихи.

– Цвет страсти, – вслух подумал Крыжановский. – Красная торма – нечто вроде приворотного зелья?

– Саиб прав, – довольно кивнул переводчик. – Я счастлив, видя, что глаза мудрого человека не ослеплены мельканием сансары.

Тарелки с мучными пирамидами стояли перед каждым, но ел пока один антрополог.

«Приступим», – подумал Герман, отломил от пирамиды вершину и отправил в рот.

Все последовали примеру, и складные вилки застучали по блюдам. Каранихи ел ячменную кашу, прозываемую местными тсампой, отговорившись то ли праздником, то ли обетом, ибо пирамидки оказались начинены мясом. Меж тем Герман озадачился, откуда местные берут мясо, ведь им запрещается забивать животных, а случайные смерти – штука редкая. На мясо же никто не жалуется – сочное, молодое. Странно…

– Герр Шеффер, – покончив с едой, поднялся Краузе. – Думаю, самое время начать киносъёмку. В дороге расчехлять камеры ради пейзажей я не стал, но сейчас вы не будете против, если..?

– Больше того, – вытирая губы батистовым платком, сказал Шеффер. – Я попрошу дать и мне камеру. Будем снимать с нескольких ракурсов. Это будет первый в мире фильм о таинственном Тибете, посему его должно сработать с наилучшим качеством. С нашим немецким качеством…

…После обеда, выполняя обещание, агпа повёл путешественников в монастырь. Пошли не все: Беггер объявил, что у него больной желудок, Унгефух, с оставшимися на ногах Эдмондом, Фрицем и Вилли, отправились к грузовику за оборудованием, а Вилли, естественно, никуда идти не мог. На ритуалы бон пошли Шеффер, Краузе, Крыжановский, Ева и господин Каранихи.