Такое всегда происходит быстро. Тогда, в лесу, все тоже случилось быстро, Тиллю не удается прогнать воспоминание, это все темнота виновата. В темноте все путается, и забытое вдруг возникает. Тогда, в лесу, старик с косой был совсем близко, он чувствовал его руку на плече, он знает, как это бывает, поэтому и сейчас узнает эту руку. Он никогда об этом не говорил, и думать тоже перестал. Этому можно научиться: просто о чем-то не думать. Не думать, и все равно что не было.

Но сейчас, в темноте, это всплывает. Зажмуриться не помогает, широко распахнуть глаза тоже, и чтобы прогнать это, он говорит:

— Споем? Вдруг кто услышит!

— Я петь не буду, — говорит Корфф.

И запевает: «Смерть-косарь бредет дорогой…» Маттиас подтягивает, тогда вступает и Тилль, и остальные двое тут же замолкают и слушают. Голос у Тилля высокий, звонкий и сильный: «Власть ему дана от бога. Он сегодня точит нож, и куда ты ни пойдешь, там его и встретишь, нож его приметишь».

— Подпевайте! — говорит Тилль.

И они подпевают, но Маттиас сразу же снова перестает и тихонько смеется. «Берегись, цветок прекрасный. Что колышется в ветру, будет скошено к утру». Теперь слышно, что и Курт подпевает. Выходит у него тихо и хрипло, и фальшиво, но с него какой спрос: уж кто помер, тому петь нелегко. «Тюльпаны, гвоздики нежны, светлолики, флоксы, ромашки погибнут, бедняжки. Берегись, цветок прекрасный».

— Доннерветтер, — говорит Корфф.

— Я же тебе сказал, что он знаменитость, — говорит Маттиас. — Такая честь. Почтенный человек вместе с нами подыхает.

— Знаменитость — это да, — говорит Тилль. — Но почтенным человеком я отродясь не был. Думаете, слышал кто, как мы пели? Думаете, придет кто-нибудь?

Они прислушиваются. Снова раздаются звуки взрывов. Громовой раскат, дрожь под ногами, тишина. Гром, дрожь, тишина.

— Торстенссон нам половину городской стены снесет, — говорит Маттиас.

— Не снесет, — говорит Корфф. — Наши саперы лучше. Найдут шведские подкопы, выкурят шведа оттуда. Ты еще не видел Длинного Карла, когда он зол!

— Твой Длинный Карл всегда зол, да всегда пьян, — говорит Маттиас. — Я его одной левой придушу.

— Да у тебя мозги протухли!

— Я тебе покажу! Думаешь, ты тут самый главный, со своим Магдебургом и где ты там еще был!

Через несколько секунд Корфф тихо говорит:

— Слушай, ты. Я тебя прикончу.

— Прикончишь?

— Прикончу.

Некоторое время они молчат, слышно взрывы наверху, слышно, как осыпаются мелкие камни. Маттиас молчит, потому что понял, что Корфф не шутит, а Корфф молчит, потому что на него накатила тоска, Тилль это точно знает, в темноте мыслям не сидится в одной голове, не хочешь, а слышишь, что думают другие. Корфф тоскует по ветру, и свету, и воле, по миру, где можно идти куда глаза глядят. Это навевает другие мысли, и он говорит:

— Толстуха Ханна!

— О да, — говорит Маттиас.

— Жирные ляжки, — говорит Корфф. — Задница.

— Господи, — говорит Маттиас. — Задница. Жопа. Сзади жопа.

— Ты тоже к ней ходил?

— Нет, — говорит Маттиас. — Первый раз про нее слышу.

— А грудь! — говорит Корфф. — Я еще одну знал с такой грудью, в Тюбингене. Ты бы видел. И все делала, что ни попросишь, будто нет на свете бога.

— У тебя много было женщин, Уленшпигель? — спрашивает Маттиас.