— Жирные ляжки, — говорит Корфф. — Задница.

— Господи, — говорит Маттиас. — Задница. Жопа. Сзади жопа.

— Ты тоже к ней ходил?

— Нет, — говорит Маттиас. — Первый раз про нее слышу.

— А грудь! — говорит Корфф. — Я еще одну знал с такой грудью, в Тюбингене. Ты бы видел. И все делала, что ни попросишь, будто нет на свете бога.

— У тебя много было женщин, Уленшпигель? — спрашивает Маттиас. — У тебя ведь раньше деньжата водились, так, небось, успел погулять, рассказывай.

Тилль хочет ответить, но вдруг рядом с ним вместо Маттиаса оказывается иезуит на табурете, он видит его четко, как тогда: «Правду говори, ты должен рассказать нам, как мельник призывал дьявола, ты должен сказать, что ты боялся. Почему должен? Потому что это — истина. Потому что мы это знаем. А если солжешь, смотри, вот мастер Тильман, смотри, что у него в руке, придется ему этим воспользоваться, если не заговоришь. Твоя мать тоже все сказала. Не хотела сперва, пришлось ей это на себе испытать, но уж испытав, заговорила, всегда так бывает, долго никто не молчит. Мы уже знаем, что ты скажешь, потому что мы знаем истину, но нам нужно услышать эту истину от тебя». А потом добавляет, шепотом, наклонившись вперед, почти дружески: «Твой отец пропал. Его тебе не спасти. А сам ты спастись еще можешь. Он бы этого хотел».

Но иезуита здесь нет, Тилль это понимает, только двое саперов, да еще Пирмин на лесной тропе, только что они его там бросили. «Не уходите, — кричит Пирмин, — я вас найду, я вам задам!» Это он зря, тут они понимают, что помогать ему ни в коем случае нельзя, и мальчик подбегает к нему в последний раз и хватает мешок с мячами. Тут Пирмин визжит как резаный боров, и ругается как извозчик, не только оттого, что у него нет ничего ценнее мячей, но и оттого, что понимает, почему мальчик их забрал. «Я вас проклинаю, — кричит он, — я вас найду, останусь в этом мире, чтобы вас искать!» Страшно смотреть, как он лежит весь перекрученный, и мальчик принимается бежать, но даже издалека слышит крики и бежит, и бежит, и бежит, и Неле рядом, а его все еще слышно, «Он сам виноват», — на бегу хрипит она; но мальчик чувствует, что проклятие Пирмина действует, что с ними случится очень плохое, вот сейчас, среди белого дня, спаси меня, король, забери меня, сделай так, чтобы не было того, тогда, в лесу.

— Расскажи давай, — говорит кто-то, голос знакомый, Тилль вспоминает: это Маттиас. — Про задницы расскажи, про груди. Раз уж нам помирать, так хоть послушать напоследок.

— Мы не помрем, — говорит Корфф.

— Но ты расскажи, — говорит Маттиас.

«Расскажи, — говорит и Зимний король. — Что случилось тогда в лесу, вспомни, что произошло?»

Но мальчик не рассказывает. Не рассказывает ему, не рассказывает никому другому, а главное, не рассказывает себе, потому что если об этом не думать, то получается все равно что забыть, а если забыть, то все равно, как если бы этого вовсе не было.

«Расскажи», — повторяет Зимний король.

— Ах, ты жалкий гном, — говорит Тилль, потому что он начинает злиться. — Король безземельный, ничтожество, и вообще, ты умер. Скройся с глаз, ползи отсюда.

— Сам ползи! — говорит Маттиас. — Я не умер, это Курт умер. Рассказывай!

Но мальчик не может об этом рассказать, он ведь забыл. Забыл лесную тропу, забыл себя и Неле на тропе, забыл голоса в ветвях, шептавшие: «Не иди дальше»; да и не было никаких голосов, не шептали они ничего, ведь если бы шептали, то они с Неле послушались бы, не шли бы вперед, пока перед ними не выросли трое, которых он не помнит, которых он не видит сейчас перед собой; он забыл, как они преградили детям дорогу.