Мародеры. Обтрепанные, разъяренные, сами не зная почему. «Ничего себе, — говорит один из них, — дети!»

Неле, к счастью, вспоминает. Вспоминает, что ей говорил мальчик: «Пока мы быстрее них, мы в безопасности. Если ты бегаешь быстрее остальных, с тобой ничего не случится». И, метнувшись в сторону, она бежит. Мальчик не помнит — да и как ему помнить, если он все забыл, — почему он сам не побежал; так уж все устроено, достаточно одной ошибки: один раз не успел сообразить, уставился, и вот уже его рука у тебя на плече. Мужчина наклоняется к мальчику, от него пахнет шнапсом и грибами. Мальчик хочет пуститься наутек, но теперь поздно, рука не отпускает, и другой стоит рядом, а третий побежал за Неле, но вот он уже и возвращается, тяжело дыша, не поймал, конечно.

Мальчик еще пытается их рассмешить. Он этому научился у Пирмина, который лежит в часе пути отсюда и, может быть, еще жив, и провел бы их безопасной дорогой, с ним они ни единого раза за все время не встречали ни волков, ни злых людей. Он пытается рассмешить их, но нет, они не хотят смеяться, они слишком разъярены, у каждого из них что-то болит, один ранен, он спрашивает: «Деньги есть?» У мальчика и правда есть немного денег, он отдает их. Он говорит, что мог бы для них станцевать, или пройтись на руках, или пожонглировать, и им уже почти интересно, но тут они понимают, что для этого его пришлось бы отпустить. «А мы, — говорит тот, что его держит, — не такие дураки».

И тут мальчику становится ясно, что он ничего не может сделать, только забыть, что сейчас случится, забыть, пока это еще случается, забыть их руки, лица, все забыть. Не быть там, где он есть, а быть рядом с Неле, которая бежит и бежит, и останавливается, и прислоняется к дереву отдышаться. Потом она крадется обратно, задержав дыхание, следя за тем, чтобы ни одна веточка не хрустнула под ногой, и ныряет в кусты, потому что эти трое, пошатываясь, движутся ей навстречу, они не замечают ее и проходят мимо, она еще некоторое время выжидает в кустах, а потом спешит обратно по тропе, по которой недавно шла вместе с мальчиком. Она находит его и опускается рядом с ним на колени, и оба понимают, что надо обо всем забыть, понимают, что кровь когда-нибудь остановится, потому что такие, как он, не умирают. «Я сделан из воздуха, — говорит он. — Со мной ничего не может случиться. Нечего причитать. Еще повезло. Могло быть хуже».

Здесь, под землей, например, — это, наверное, хуже, потому что тут забыть и то не помогает. Если забыть, что ты под землей, то ты все равно под землей.

— Пойду в монастырь, — говорит Тилль. — Если отсюда выберусь. Серьезно.

— В Мельк? — спрашивает Маттиас. — Я там был. Там богато.

— В Андекс. Там стены толстые. Если где безопасно, то в Андексе.

— Меня с собой возьмешь?

«С удовольствием, — думает Тилль. — Если ты нас отсюда выведешь, дальше пойдем вместе». Вслух он говорит: «Такого висельника, как ты, туда точно не пустят».

Надо было наоборот, это все из-за темноты. «Шучу, шучу, — думает он. — Конечно, пустят». А вслух говорит: «Уж врать-то я умею!»

Он встает. Лучше помолчать. Спина болит, левая нога его не держит. Ноги надо беречь, их всего две, если одну поранить, на канат больше не встанешь.

— Две коровы у нас было, — говорит Корфф. — Старшая много молока давала.

Тоже, верно, запутался в воспоминаниях. Тилль видит то же, что и он: дом, лужайку, дым над трубой, мать, отца, грязь, бедность, уж как есть, другого детства у Корффа не было.

Тилль ощупывает стену. Вот деревянная рама, которую они же ставили, сверху кусок отвалился.