— Так все время и лежало?

— Да, так и лежало.

— Золотое яйцо? И никто его не стащил?

— Это сказка!

— Ты ее сама придумала?

Неле молчит. Она не видит смысла в этом вопросе. В лесных сумерках силуэт мальчика еще тоньше — он идет, чуть пригнувшись, вытягивая голову вперед, тощий как жердь, как ожившая деревянная фигурка. Сама ли она придумала сказку? Она не знает. Ей так часто рассказывали сказки, мать рассказывала, и тетка, и другая тетка, и бабушка, про мальчиков-с-пальчик и златые яйца, и волков, и рыцарей, и ведьм, и добрых и злых сестер, что теперь она сама может рассказывать, не думая: стоит только начать, как все идет само собой, и части складываются в целое, то так, то эдак, вот сказка и готова.

— Ну, давай дальше, — говорит мальчик.

Пока Неле рассказывает, как мальчик-с-пальчик превратил добрую сестру по ее просьбе в ласточку, чтобы она могла улететь в страну Шлараффию, где все хорошо и никто не ведает голода, она замечает, что лес вокруг становится все гуще. Вообще-то они должны были приближаться к городу Аугсбургу — да только не похоже на это.

Пирмин останавливается. Поворачивается вокруг своей оси, принюхивается. Что-то привлекло его внимание. Он наклоняется и вглядывается в ствол березы, в черно-белую кору, в отверстие от сучка.

— Что там? — спрашивает Неле и сразу же пугается своей неосмотрительности. Она чувствует, как мальчик замирает рядом с ней.

Пирмин медленно поворачивает к ним свою большую шишковатую лысую голову. Его глаза враждебно блестят.

— Рассказывай дальше, — говорит он.

На Нелиных руках и ногах все еще ноют те места, где он ее ущипнул, и плечо болит еще почти что так же, как четыре или пять дней назад, когда он ловко вывернул ей руку за спину. Мальчик попытался тогда за нее заступиться, но Пирмин так пнул его ногой в живот, что он до вечера не мог выпрямиться.

И все же Пирмин пока ни разу не зашел слишком далеко. Он делал им больно, но не слишком больно, и сколько он ни хватал Неле, ни разу не касался ее выше колена или ниже пупка. Он знает, что они могут в любой момент сбежать, и держит их так, как может: учит тому, чему они хотят учиться.

— Рассказывай дальше, — говорит он. — Еще раз просить не стану.

И Неле, все еще гадая, что он увидел в той дыре от сучка, принимается рассказывать, как мальчик-с-пальчик подлетает на ласточке к воротам Шлараффии, перед которыми стоит охранник ростом с башню. Он говорит: «Здесь не знают голода и жажды, да только вам сюда вход закрыт!» Они просят его и умоляют, но он не ведает пощады, у него каменное сердце, оно лежит в его груди тяжелым грузом и не бьется, и поэтому ответ у него один: «Вам вход закрыт! Вам вход закрыт!»

Неле умолкает. Оба слушателя смотрят на нее и ждут.

— И что дальше? — спрашивает Пирмин.

— Так он их и не впустил, — говорит Неле.

— Так и не впустил?

— У него было каменное сердце!

Пирмин секунду смотрит на нее в упор, потом смеется, отворачивается, идет дальше. Дети следуют за ним. Скоро ночь, у них двоих кончились запасы, а Пирмин почти никогда с ними не делится едой.

Обычно Неле лучше переносит голод, чем мальчик. Она представляет себе, будто боль и пустота внутри к ней не относятся, будто они чужие. Но сегодня лучше справляется он. Его голод становится чем-то легким, голод бьется внутри, парит в воздухе; еще немного, кажется ему, и он взлетит. Они идут за Пирмином, и мальчик думает об уроке, который тот дал им утром: как изобразить человека? Как научиться взглянуть кому-то в лицо и сразу превратиться в него — так же держаться, говорить тем же голосом, смотреть тем же взглядом?

Люди больше всего это любят, громче всего над этим смеются, только делать это надо уметь, если взяться, не умея, выйдет дрянь.