Ее появление здесь было каким-то удивительным совпадением. Из тех, про которые Юнг говорит, что они случаются только с теми, кто сделал семимильный шаг по направлению к неизведанному в процессе собственной индивидуации.

Он прислушался к ней. Допустим, она шла на встречу с подругой. Чтобы пойти вместе с ней в театр. Она была в юбке. В колготках. Кожаных сапогах на высоком каблуке. И тем не менее она поехала на велосипеде. Зачем бросать деньги на ветер и транжирить накопления? В такой вот пятничный вечер.

— Аста, — спросил он. — Ты что, приводишь в исполнение какое-нибудь судебное решение?

Она безрезультатно попыталась отступить от него подальше.

Он шагнул к оркестру. Наклонился. Поднял купюры. Отсчитал половину. Там все еще оставалось по тысяче на каждого музыканта.

— Когда занимаешься благотворительностью, — заметил он, — важно не переусердствовать.

В это мгновение коллективный паралич прошел. По направлению к нему бросились люди.

Если бы этот забег проходил на дистанции в полторы тысячи метров на освещенной дорожке с искусственным покрытием, его бы поймали. Но это была спринтерская дистанция в темном лабиринте.

Он бросился в первые открытые ворота, два повара как раз пытались выгружать что-то из двух катафалков Лайсемеера, наружная лестница вела вверх на два этажа и на крышу низкого строения во дворе, потом четыреста метров вдоль живой изгороди по заборам и мусорными контейнерам, разделяющим дворики позади жилых домов на Ню Эстергаде и Ню Адельгаде. Он пересек Ню Эстергаде и Кёпмагергаде, и, только когда он выскочил на открытое место, где на бегущего человека все сразу обратили бы внимание, он пошел медленным шагом.

2

На первый взгляд город выглядел как обычно, разве что у гостиниц в два ряда стояли фургоны телекомпаний. Но звуковая картина изменилась. Сначала он решил, что это из-за оцепления. По пути в ресторан он обратил внимание на то, что центр города уже был закрыт для въезда, пропускали только такси и автобусы, — наверное, ожидали новых толчков.

Он всегда любил те немногие города, на улицах которых нет машин, в первую очередь Венецию. Из-за прекрасной слышимости — шаги людей и голоса далеко разносятся в городском пространстве. Точно так же было сейчас. Он пересек площадь Гробрёдреторв — и пять сотен голубей поднялись в воздух, от ударов их крыльев задрожала вся площадь. Потом Ратушную площадь — на ней тоже не было ни единой машины. Он никогда не слышал район Вестербро таким — тихим и торжественным.

Потом он почувствовал, как вокруг него собирается тишина, все звуки сконденсировались, он услышал тему флейты, это зазвучал «Actus Tragicus» — единственный реквием Баха. Может быть, это всего лишь фантазия, а может быть, Баху удалось уловить что-то из звукового оформления, которое сопровождает все апокалипсисы. А ведь ему тогда было всего лишь двадцать два года.

Шум машин окружил его на Вестерброгаде. Он свернул в переулок, ведущий туда, где когда-то был полигон. Ему необходимо было передохнуть — средние дистанции хуже всего: после четырехсот метров анаэробные резервы спринтера опустошены, а до финиша еще далеко; сердце его работало слишком быстро, чтобы молитва могла поспевать за ним.

Какая-то женщина вошла в дверь подъезда, он успел подбежать к двери до того, как она захлопнулась.

Он постоял, ожидая, пока шаги женщины не смолкнут и не закроется дверь квартиры. Потом поднялся наверх — лифта в доме не было, — миновал шестой этаж и сел на ступеньки лестницы перед чердаком, на котором сушилось белье. Зажег свет и достал свернутый лист бумаги, который он вытащил из кармана Стине.

Он свернул листок и спрятал его. Прислушался к звукам дома под ним. К звукам семейной жизни.

Тогда он сделал последнюю попытку создать настоящий дом.