Тогда он сделал последнюю попытку создать настоящий дом. Это было посредине пути, примерно за полтора месяца до исчезновения Стине. Однажды зимним вечером. Она готовила ему еду. Он сидел, прислушиваясь. Это было все равно что прислушиваться к паузам в моцартовском адажио си-минор. Мирно, созерцательно. Совершенно удовлетворенно.

— У меня возникло интуитивное чувство, — произнес он. — Мгновение назад оно обрело звуковую форму. Откуда-то из глубины. Я увидел, что ты могла бы оставить свою работу.

Она застыла.

— Тут не совсем обычная ситуация, — продолжал он. — Дело не в обычном желании мужчины контролировать женское. Даже самые великие — Грок, Бетховен, Шуберт — все они нуждались в женщинах, которые могли полностью раскрыть свой талант заботы. А Бах? Две женщины. И Иисус: Дева Мария и Мария Магдалина. Если у мужчины есть творческая или духовная миссия, ему требуется полная преданность женщины.

Это была крупная ставка. Но если хочешь сорвать большой куш, стоит рискнуть.

Она смотрела на него не отрываясь.

— Ты действительно так думаешь, — проговорила она. — Девяносто процентов тебя так думает.

Она отложила в сторону нож. Выключила конфорку.

— У меня возникло интуитивное чувство, — сказала она, — что сегодня вечером ты будешь жрать дерьмо.

Он встал. Схватил ее за запястье, сжал его. Ее звучание и ее взгляд изменились. Он отпустил ее. Она повернулась — и вышла из комнаты.

Какая-то его часть тогда поняла, что это начало конца.

Пульс его уже почти выровнялся. Он услышал голоса за домом, во дворе, это были дети. Нет звука более сложного и непостижимого, чем человеческий голос, звука, в большей степени передающего индивидуальные особенности. Голосовые связки, как правило, расслаблены в пределах полного регистра. Но если громкость увеличивается, то усиливается продольное натяжение и активность связок, из-за чего возникает сбой регистра, именно так получается тирольский йодль, именно так джентльмены, торгующие фруктами, предлагают прохожим бананы, именно так клоуны устанавливают контакт со зрителями в самых последних рядах, именно так смеялась Клара-Мария.

Это было его последнее выступление, на следующий день он собирался возвращаться в Испанию, возвращаться к выполнению первой части своего контракта с Синей Дамой. В конце своего номера он услышал ее смех: свободный, безудержный, искрящийся и с характерной при сбое регистра хрипловатой грубостью.

В уборной он снял грим, времени на переодевание не было; когда закончился последний номер, он прошел вдоль края манежа в халате, зрители выходили, она же осталась на своем месте, одна, он сел рядом с ней.

— Мне так нравится, — сказала она, — смотреть, как ты выступаешь.

Ему хотелось, чтобы она продолжала говорить. Как объяснить сладость чуда голоса — все равно что идеально чистый звук колоратурного сопрано: он мог бы сидеть и слушать часами, всю жизнь, хотя бы просто тембр.

Она посмотрела на пустой манеж.

— Почему ты стал заниматься музыкой? — спросила она.

Он прислушался к воспоминаниям своего детства и услышал хор пилигримов из «Тангейзера».

— Я оказался в Королевском театре, — сказал он, — мне было шесть лет, театр иногда приглашает детей цирковых артистов, у меня была роль ребенка-акробата, у нас были репетиции во второй половине дня, мне не хотелось домой, я уговорил маму не уходить, потому что мне хотелось послушать оперу. В тот вечер исполняли оперу, которая называется «Тангейзер». Герой ее — маменькин сынок, но все-таки я как-нибудь возьму тебя с собой послушать ее. Нас было несколько человек — дети из цирка и из балета. Мы забрались по железной решетке наверх к портальной башне и подползли прямо к самому краю сцены.