— Верите в то, что говорите, Полина?

— Разумеется, нет. Но он, вероятнее всего, будет защищаться именно в таком духе. Формально наши упреки повиснут в воздухе. И кроме того, что, если у мистера Эллиота есть сообщник…

— …который в случае его провала начнет действовать самостоятельно. Согласно резервному плану?

— Об этом я не подумал.

— Зато мы подумали. Нет, Тони, как ни крути — брать Эллиота можно только с поличным. Но, разумеется, глаз с него не спускать.

— Кстати, о наблюдении. Есть какие-то результаты?

— Нет, мистер Потапов. Он ведет себя совершенным пай-мальчиком.

— Что ж, наблюдайте дальше. Другого выхода, судя по всему, действительно нет.

— Не нравится мне этот Эллиот. Причем с каждой минутой — все больше.

— Как сказать. Меня в данной персоне очень устраивает — и даже радует! — одно обстоятельство.

— Что за обстоятельство, Стив?

— Он мужчина.

— В самом деле?! Не замечал за тобой этого раньше, старина.

— Меня беспокоят исключительно женщины, милорд. И в частности, три женщины, предсказанные вашим Нострадамусом. Одна как минимум уже обозначила свое присутствие. Если, не дай Бог, вместо мистера Эллиота появилась миссис Эллкот, я бы всерьез задумался о третьей. Честное слово, дружище!

— Занятно, Стив, — я тоже думала об этом.

— Действительно занятно, Полли. Хотя — повторяю — пока у нас только одна опасная женщина, можем считать это совпадением.

— А что говорит Алекс? Его не видно последнее время.

— Действительно, он куда-то пропал.

— Корпит над своим Нострадамусом. С каким-то лихорадочным усердием, должен заметить.

— С чего бы это?

— Вбил в голову, что должен расшифровать оставшуюся часть до начала круиза.

— Вот как?! А почему, собственно? Не объясняет?

— Туманно. Скорее — сам не знает. Я в общем-то привык к их чудачествам. Алекс носится с Нострадамусом. Чарльз с «Титаником». Забавная парочка. Но в свете того, о чем мы сейчас говорили… Не слишком забавно, а, друзья мои?

Несколько секунд все молчали. Что можно было сказать? Четыре дня оставалось до отплытия. Всего лишь четыре.

Ночь прошла отвратительно — первую половину его изводила бессонница, вторую — терзали кошмары. Забыться удалось только под утро. В половине одиннадцатого он проснулся совершенно разбитым. Тупая боль медленно ворочалась в голове. Тело было холодным и липким.

Чертыхаясь, Боб поплелся в ванную — в зеркале отразилось бледное, осунувшееся лицо, покрытое редкой бурой щетиной. Глаза запали, веки припухли, густые темные тени залегли вокруг.

Лицо тяжелобольного человека. Безнадежного, угрюмого неудачника. Возможно — горького пьяницы.

Вечером он действительно порядком набрался. Пустые бутылочки из-под виски, коньяка, водки, джина, текилы валялись повсюду. Потом, очевидно, наступила очередь шампанского, вина и сладких ликеров. Мини-бар был опустошен.

Попытка принять контрастный душ кончилась неудачей, струи ледяной воды, ударившие сверху, нисколько не взбодрили, напротив — Боба начала бить крупная дрожь, справиться с которой не помогли даже потоки очень горячей воды.

Он завернулся в толстый махровый халат, высушил волосы феном — дрожь не унималась. Бриться поэтому пришлось с превеликой осторожностью.

Резкий, неожиданный звонок застал его врасплох.

Рука дрогнула особенно сильно — порез оказался глубоким. Алая капля покатилась по щеке, густой слой белоснежной пены медленно насыщался розовым.