Солнце вставало неохотно, будто обидевшись на весь мир. Тень Фернао протянулась далеко по снегу. Высоко над окоемом светило не поднималось, и свет его оставался кровавым. Дело шло к закату, когда к лагоанской колонне подскакали, вереща во все глотки, двое обитателей льдов.

Генерал-лейтенант Жункейро, командир экспедиционного корпуса, подозвал чародея.

— Что они там бормочут? — бесцеремонно поинтересовался здоровяк. Рыжие генеральские усищи присыпала седина. — Вы же их наречие знаете.

— Ни слова не знаю, — меланхолично отозвался Фернао, отчего глаза генерала вылезли из орбит. — Но если прислушаетесь, то заметите, что они обращаются к нам по-лагоански… на свой манер, конечно.

Жункейро склонил голову к плечу.

— И правда, — признал он с неподдельным изумлением. Потом лицо его окаменело. — Это правда — то, о чем они пытаются нас предупредить? Янинцы действительно выступили нам навстречу?

Фернао покосился на него с раздражением.

— Понятия не имею — здешние края не терпят волшебства, если не считать камланий туземных шаманов. Но не кажется ли вам, генерал, что разумней будет приготовиться к атаке? На случай, если кочевники не лгут.

— Вот-вот стемнеет, — промолвил Жункейро. — Даже янинцы не такие дураки, чтобы нападать ночью… полагаю.

Однако приказ был отдан, и армия принялась судорожно перестраиваться из походной колонны в боевые порядки.

И действительно — враги напали посреди ночи. Вокруг лагоанских позиций начали рваться ядра: неоформленная магия во всех частях света была одинаково разрушительна. Завывая, точно горные гамадрилы, ринулись вперед янинцы. Вспышки жезлов рассеивали темноту. Жункейро сдерживал своих солдат сколько мог, а затем все легкие ядрометы, составлявшие корпусную артиллерию, открыли огонь разом. Лагоанские пехотинцы из ледяных окопов палили огнем солдат короля Цавелласа.

К изумлению и восторгу Фернао, янинцы рассеялись после первого же удара. Очевидно, они полагали, что смогут привести своих противников в смятение и ужас ночной атакой, а когда этого не случилось, одни обратились в бегство, другие бросали жезлы в снег, сдаваясь, и только отчаянное сопротвление арьергарда не позволило Жункейро уничтожить янинские силы до последнего бойца.

Прежде чем на севере блеснул первый свет зари, лагоанский командир объявил:

— Путь на Мицпу открыт!

— Если бы вы там бывали, то не радовались бы так, — отозвался Фернао, зевнув.

Жункейро не обратил на чародея никакого внимания. Тот, в общем-то, и не ожидал иного.

Талсу уже привык, что альгарвейцы расхаживают по улицам Скрунды как у себя дома. К захватчикам он не испытывал столь жгучей ненависти, как многие его соотечественники, — в основном потому, что для предотвращения разгрома сделал больше, чем многие елгаванцы. Его полк вторгся на земли Альгарве, хотя вырваться из предгорий хребта Братяну на равнины и захватить Трикарико им не удалось. Кроме того, солдат сложил оружие, только когда Елгава капитулировала. Хоть его страна проиграла войну, себя юноша в этом не винил.

Отец его полагал иначе.

— Если бы мы воевали упорней, — промолвил он, подняв голову над выкройкой альгарвейского мундира, — мне не пришлось бы заниматься такой работой.

Талсу понимал это как: «Если бы ты воевал упорней». Отец чувствовал себя виноватым в том, что так и не понюхал пламени, и оттого готов был принижать любого, кто побывал в бою и вышел побежденным — как Талсу.

— Нет, — со вздохом отозвался юноша.