— Нет, — со вздохом отозвался юноша. — Ты нашивал бы самоцветы на пелерину какой-нибудь дамы и точно так же ворчал бы.

Траку хмыкнул, взьерошив обеими руками волосы. Портной начинал уже седеть, но в светлых, как у всех его соотечественников, волосах серебро терялось.

— Ну и что с того? — промолвил он. — По крайней мере, то была бы наша дворянка, а не всякая рыжая лиса.

Прежде чем ответить, Талсу выглянул на улицу. Никто из прохожих вроде бы не собирался заглянуть в портновскую мастерскую на первом этаже домика, в котором юноша обитал с родителями и сестрой.

— Если бы не наши высокородные болваны в офицерских чинах, — промолвил Талсу, убедившись, что может говорить без опаски, — может, нынче клятый рыжик не звался бы королем Елгавы. Мне, если помнишь, под их началом служить приходилось — я знаю, что они за вояки.

Траку вытряхнул из кассы малый сребреник с отштампованным орлиным профилем короля Майнардо, бросил на пол и припечатал каблуком.

— Вот что я сделал бы с любым рыжиком, тем более с придурочным братцем короля Мезенцио, кто взгромоздит седалище на трон приличной каунианской державы!

— Я ему тоже в любви не признавался, — ответил Талсу. — Кому он нужен? Но если бы король Доналиту не сбежал в Лагоаш, когда рыжики прорвали фронт, альгарвеец не звался бы теперь нашим королем. По мне, отец, от Доналиту проку было не больше, чем от нашего дворянства.

— Это тебе альгарвейцы нашептали, — отрезал отец. — От короля и не должно быть проку, король сам себе прок. Король стоит за державу, иначе какой же он король? А как может альгарвейский королек за каунианскую державу стоять? Это же против всякой натуры, вот оно как!

На это у Талсу не нашлось что ответить. Судя по тому, что знал юноша о чародействе, — а знал он немного — отец был прав. Но Траку, поминая елгаванское дворянство, думал о попусту растраченных деньгах. До войны Талсу относился к высшему классу так же. Сейчас, вспоминая о графьях да герцогах, он думал о более дорогом товаре — попусту растраченных жизнях.

— Потом поговорим, — промолвил он, выходя из лавки. — Утром мама просила купить немного оливкового масла и чеснока, а я так и не собрался.

— Тогда иди. — Траку с охотой оставил пустой спор. — И поторопись, если не хочешь остаться без ужина.

Улыбнувшись — хотя отец вовсе не шутил, — юноша направился в бакалейную лавку. Погода стояла теплая. В Скрунде зимы редко бывали холодными, а уж пляжи северной Елгавы, обращенные через Гареляйский океан к берегам экваториальной Шяулии, и вовсе не знали морозов. В более счастливые времена пляжи эти полнились отдыхающими, что спасались от южных морозов.

Лавка бакалейщика находилась близ городского рынка. Как всегда, Талсу оглядел площадь в надежде углядеть что-нибудь любопытное, но ничего не увидал, зато вздрогнул от изумления. Глупость, конечно: альгарвейцы снесли триумфальную арку времен Каунианской империи несколько месяцев тому назад. Но Талсу до сих пор не привык, что ее больше нет.

В бакалею Талсу обожал ходить — надеялся застать в лавке прелестную дочку хозяина. Когда он вошел, Гайлиса улыбнулась ему из-за прилавка.

— Привет, Талсу, — сказала она. — За чем сегодня пожаловал?

— Кувшин оливкового масла, второй отжим, и немного чеснока, — пробормотал юноша.

— Чеснока сколько хочешь, — ответила Гайлиса, — а вот масло второго отжима у нас кончилось. Возьмешь деревянное или девственного отжима? — И, прежде чем Талсу успел открыть рот, девушка предупреждающе подняла руку: — И если ты сейчас отпустишь шуточку на эту тему, точно альгарвеец, я расколочу кувшин о твою башку.