Во всех окнах — на этой улице или других, в домах, лавках и тавернах по всему Тырговиште — было темно по той же причине, по какой погасли фонари: лагоанские драконы долетали до Сибиу. Корнелю понимал, что альгарвейцы не желают обозначать светом мишени, но в данном случае, как и во многих других, понять не значило простить.

Вот и дорожка к его крыльцу. Подходя к дверям, он вытащил из-за пазухи короткий жезл вроде тех, какими вооружались жандармы. Жезл стоил ему почти всего заработанного на лесоповале серебра, но моряк не жалел о деньгах. Хоть жезл и уступал в мощности армейским пехотным, но, чтобы разделаться с тремя офицерами, осквернившими его дом, довольно и такого оружия. Тогда Корнелю сможет увести Костаке и Бринцу на южный берег или скрыться в лесах.

— А потом, — прохрипел Корнелю чуть слышно, — я останусь с женой наедине, клянусь силами горними!

Он тосковал по ней до боли — в прямом смысле слова.

Он тихонько ступил на крыльцо. Видимо, никто в доме не услышал — тревоги не было. Отсюда моряк сумел разобрать, что в доме горят светильники, хотя черные занавеси — они появились уже после его последнего визита — были задернуты.

Корнелю промедлил миг, обдумывая следующий свой шаг. Постучать? Или лучше забраться в окно? Вышибить дверь, перестрелять альгарвейцев и удрать с Костаке и Бринцой, прежде чем соседи или жандармы сбегутся на шум? Последнее привлекало моряка больше всего, но он сознавал, насколько это рискованно.

Пока он раздумывал, из единственного незадернутого окна донесся голос Костаке, веселый и звонкий:

— Подожди, солнышко! Я сейчас подойду!

Но ответил ей не детский лепет Бринцы, как ожидал Корнелю, а с трудом изъяснявшийся по-сибиански альгарвеец:

— Хорошо, лапочка, но не заставляй меня ждать долго!

— Не бойся, — насмешливо отозвалась Костаке. — Я недолго, обещаю. И ты очень обрадуешься, когда я вернусь.

Альгарвеец расхохотался.

Корнелю отвернулся, сдерживая тошноту. Взгляд его упал на короткий жезл, который моряк продолжал сжимать в руке. Если он сейчас прострелит себе голову, если тело его найдут утром на дорожке, прольет ли Костаке хоть слезинку? Или посмеется?

— Мне следовало догадаться, — не то простонал, то не прошипел подводник. — Силы горние, мне следовало догадаться…

Она не хотела, чтобы он вернулся домой. Не хотела остаться с ним наедине. Он гадал, он боялся, но не верил — сердцем не верил. Не хотел верить.

Он вновь обернулся к дому — к бывшему своему дому. К прежней своей жизни. Прошлого не вернуть.

Он вновь глянул на жезл и пожал плечами. Костаке изменила ему. С какой стати убивать себя? Чего он хотел, так это возмездия. Корнелю шагнул к дому. Если он перебьет не только альгарвейцев, но и жену, изменницу…

А что он станет делать с Бринцей? Тоже убьет? Но малышка-то ни в чем не виновата. Она даже не мешала ему переспать с Костаке, как прежде казалось, — Костаке сама не хотела этого. Взять Бринцу с собой? Но он понятия не имел, как ухаживать за ребенком, случая не было выучиться.

Подводник шлепнул себя по лбу. Он нашел то, чего не искал: причину оставить Костаке в живых.

Выругавшись приглушенно, Корнелю бросился вниз по улице, пытаясь убежать не только от неверной жены, но и от собственного бешенства. Ноги сами несли его, в голове не осталось ни единой мысли. Подводник миновал несколько варталов, прежде чем сообразил, что направляется не назад, в холмы, а к гавани. Он подрабатывал лесорубом в надежде вернуться к Костаке и Бринце. И теперь ноги прежде головы поняли, что этому не бывать. А если нет — кой прок брести в лес, к постылой работе? От этого солдаты Мезенцио не перестанут искать его.