Ему удалось высвободить одну ногу и стукнуть Линн. Она страшно закричала, но Бишоп понимал, что другого выхода нет. Она откатилась, и Бишоп повернулся к женщине, схватившей его за волосы. Безжалостная пощечина оглушила ее, и она завизжала. Даже в темноте он заметил, что это была старуха с седыми всклокоченными кудряшками.

Кто‑то ударил его босой ногой по лицу. Две женщины в ночных рубашках стояли над ним, скривив лица от ненависти. Они наступали, пиная его ногами и испуская победные вопли. Кто‑то упал сверху и вонзил зубы ему в шею. Несмотря на хаос, похожий на кошмарный сон, он понял, что это Линн. Он разжал ее челюсти, но кожа была уже прокушена, и под воротник рубашки хлынула кровь. Он схватил ногу, толкавшую его в грудь, и сильно крутанул. Стоявшая над ним женщина упала навзничь. Он привстал на одно колено и рывком поднялся на ноги, не отпуская Линн, но был встречен градом ударов в лицо. Он ответил тем же, послав женщину обратно во тьму сильным ударом в лоб. Линн он крепко прижимал себе, блокируя ее руки. К нему медленно, как призрак, подкрадывалась седая старуха. Она держала на вытянутых руках что‑то, похожее на скатанную простыню, которой, как он понял, собиралась его задушить. Он чуть не упал от облегчения, когда дверь за ее спиной приоткрылась, и тусклый свет из коридора резче обозначил тени в комнате.

В дверном проеме показались силуэты двух женщин, которые привели его сюда, – высокой и низкорослой.

– Слава Богу, – сказал Бишоп. Стоны, хихиканье, вопли и даже судорожные извивы Линн внезапно прекратились. Старуха, тащившая скрученную простыню, замерла и оглянулась.

Высокая вошла в комнату, за ней вторая. Широко распахнув дверь, они стали у стены, и Бишоп услышал, как высокая сказала:

– Проучите его.

Они повалили в комнату – одержимые, размахивающие руками существа из преисподней: женщины в бесформенных блеклых платьях, служивших ночными рубашками, мужчины в таком же одеянии. Бишоп попятился, почти поверив, что это сон.

Линн высвободилась, и ему на плечи набросили скрученную простыню. На него навалилась груда тел. Они вопили, раздирали на нем одежду, их безумные серые лица возникали перед ним и снова исчезали, когда другие отбрасывали их в сторону, чтобы посмотреть на свою жертву. Оглохший от их воплей, Бишоп отбивался вслепую, то попадая кулаками во что‑то мягкое, то натыкаясь на кости. Упавших немедленно сменяли другие, и он начал слабеть, цепляясь за их рубахи, чтобы не упасть. Кто‑то ударил его коленом в лицо, но он не сразу почувствовал жгучую боль, несколько мгновений оставаясь в шоке. Он опустился на колени и тут же получил увесистую пощечину, от которой его голова резко качнулась назад. Распростершись на полу, он почувствовал, что простыня вокруг его шеи затягивается. Его поверженное тело топтали чьи‑то ноги.

С помощью скрученной простыни его подтащили к двери.

Высокая посмотрела на него сверху вниз, и в скудном свете, проникающем из коридора, он увидел на ее лице неизменную приятную улыбку. Бишоп, прижавшись к полу спиной, уставился на нее и ее низкорослую сообщницу, наслаждавшихся его страхом. Высокая подняла руку, и шум на мгновение утих, только отдельные вздохи, стоны и смешки еще слышались во тьме.

– Слишком поздно, мистер Бишоп, – сказала она. – Это уже началось.

И они снова набросились на него и потащили в коридор. Ему показалось, что в общем гомоне слышен смех Линн.