Именно так начинаются все наши «дискуссии». Он находит любой повод, чтобы придраться, а затем начинает возмущаться и, конечно, в конце концов, применяет физическую силу.

Я много читала о подобных циклах в литературе и наблюдала их в кино, поэтому мне было трудно поверить, что такая ситуация может произойти и со мной. Однако это произошло: он ударил меня, и после этого подобные инциденты стали повторяться снова и снова.

С меня хватит!

Опасаясь, что меня охватит гнев, я с особой тщательностью промываю овощи. Однако мое зрение начинает затуманиваться, словно я смотрю сквозь пелену. Выложив вымытые морковь и картофель на кухонный стол, я тру глаза, подозревая, что, возможно, переутомилась и слышу разочарованный стон Вика.

– Я с тобой разговариваю, – говорит он голосом, который раньше заставлял меня дрожать и съеживаться от страха, но теперь вызывает лишь раздражение.

Почему я так долго позволяла ему мучить меня?

Вместо ответа Вику я беру с разделочной доски нож и начинаю нарезать морковь тонкими ломтиками. Я представляю, как разрезаю оковы, которые он на меня наложил. Они так долго сковывали меня, что стали словно второй кожей.

Не проходит много времени, как эти цепи в моем сознании трансформируются в образ самого Вика. Я зажмуриваю глаза, пытаясь избавиться от этой картины, и начинаю нарезать морковь еще более яростно. Должно быть, Вик чувствует мое настроение и с его стороны очень мудро хранить молчание до тех пор, пока я не кладу нож на стол и не заменяю его овощечисткой.

Я чищу картофель, не поднимая глаз на мужа. Мне кажется, я опасаюсь что после этого все изменится, и какая-то важная часть меня уже никогда не станет прежней.

– Ты собираешься мне ответить? – спрашивает он, повышая голос, словно не может поверить, что я осмелилась его игнорировать.

Его послушная маленькая жена, с которой он прощался до вечера сегодня утром, исчезла. И он не знает, как с этим справиться. Должно быть, это его сильно расстраивает, однако силы, переполняющие меня, не поддаются измерению.

– Нет, – отвечаю я, ставя на плиту кастрюлю с водой, в которой буду варить картофель.

– Нет? – переспрашивает он неестественно высоким голосом.

Я ставлю на плиту еще одну кастрюлю с небольшим количеством воды для моркови и, прежде чем включить духовку, украдкой бросаю взгляд на Вика.

– Я не собираюсь отвечать на твой вопрос. Ты прекрасно знаешь, где я была.

– Что ты сказала? – он обходит стол и становится за моей спиной, угрожающе нависая. Я все еще держу в руках противень, который собираюсь поставить в духовку, и, подняв глаза, едва сдерживаю смех, увидев выражение лица Вика.

Его лицо покраснело, на висках выступили капельки пота, а нижняя губа слегка задрожала. Если бы я попыталась угадать его мысли, то предположила бы, что он испытывает удовольствие от зарождающегося конфликта. При одной мысли об этом у меня сжимается сердце.

Рука Вика судорожно сжимает кухонную столешницу, и я замечаю, как побелели костяшки его пальцев. Кожа на них уже неоднократно трескалась и заживала. Эти руки часто являются мне в ночных кошмарах, ведь раньше все, что ему нужно было сделать – это поднять их, пусть даже на чуть-чуть, и я бы немедленно подчинилась любому его приказу. Я бы в страхе отпрянула, словно робкий мышонок, которым меня часто называет Грэйсин. На протяжении последних лет страх был моим постоянным, хоть и нежеланным спутником. Но сегодня, даже когда его руки угрожающе сжимаются, я не чувствую страха. Мои эмоции словно обернули в вату и положили в стеклянную витрину. Если бы я была честна с собой, то должна была бы признать, что это было ожидаемо уже давно. Эмоциональное и физическое насилие со стороны Вика было слишком сильным, а ощущение изоляции и одиночества – слишком глубоким. Один человек может вынести не так много подобных эмоций, и сегодняшнее утро стало последней каплей.